Ненависть — всеобъемлющее мерзкое чувство, от которого не избавиться и не удалиться в сладкие грезы, не вытравить его тягучим дурманом. Казалось, оно пропитывало каждый лист, каждую острую колючку лианы, от него подташнивало, оно текло по венам густой отравой. Теперь Салли понимала, что всегда клокотало в душе Вааса, что вырывалось его смехом без малейшего намека на веселье. Ненависть заставила предать, ненависть повелела метнуться хоть к Хойту, хоть к самому дьяволу в пасть, прочь от Цитры. А потом — просто не выбраться уже, поздно. И остается только еще больше ненавидеть, всех вокруг и себя заодно. Никогда еще Салли не испытывала большего понимания того, что каждый миг буквально разрывало на части изъеденную гневом душу главаря.
После первого убийства девушка не ощущала почти ничего, особенно, когда в ее сознании царствовал Черный Фрегат, а в голове — дурман наркотика. Но через несколько дней съемки казни повторились.
На этот раз Ваас заставил ее бить тем же ледорубом по голове привязанного к дереву пленника. Сначала ее ужасно трясло, руки не слушались, но потом ракьят в порыве бесполезной ярости плюнул ей в лицо. Хотя почти не попал, но девушка зарычала, оскаливаясь.
Она и так вынесла за свою жизнь слишком много унижений, чтобы терпеть еще какое-то ущемление своих несуществующих прав со стороны ничтожного дикаря.
Рука сама размахнулась, лезвие впилось в горло пленника, так как проломить череп не удавалось. Но сразу он не умер, начиная захлебываться кровью. Тогда на Салли накатила волна паники, она пожелала скорее закончить страдания ракьят, как будто не до конца сознавая, что это совершила она. Ледоруб блеснул еще несколько раз на солнце, ударяя по телу пленника, но девчонка не ведала, как умертвить мгновенно, из-за своей малой силы причиняя еще больше мучений.
Ваас на это и рассчитывал, он стоял в стороне и с немного отстраненной улыбкой крокодила рассматривал происходящее. Видимо, слышал он, что в Древнем Китае порой пытки доверяли детям, а они от малой силы и глупости измышляли вещи хуже искусного палача.
Когда Салли выронила оружие, испуганная, заляпанная кровью, готовая бежать прочь в джунгли, главарь подошел к ней, заглядывая снисходительно в расширившиеся глаза, говоря глухо:
— Хреново, Салли, когда тебя обвиняют, а ты не виноват. Да… Правда, хреново? Чувствуешь это теперь? — он отрывисто смеялся, как всегда, словно задыхаясь от собственных слов, но сверкая жутко глазами. — Ты… Ты поняла, что я сделал? Сначала я убил вместо тебя, теперь убийца ты! Ты виновата, ты выпотрошила топором ***ого воина ракьят. Как тебе это? Нравится? Ты виновата. Но есть в этом твоя вина? А? Есть, я спрашиваю? — ответа он не требовал, только тяжело хмурясь, словно вспоминая что-то, что касалось его собственной биографии. И смеялся, насмехался, издевался. Над собой, над миром, над окружающими. Абсолютно несмешно!
Салли в тот миг осознала, что все — это финиш, самое дно: ее душа загублена без права возвращения. Она не слишком верила в ад, потому что видела его вокруг на земле, и его наличие не оправдывалось тем, что кому-то надлежало вечно гореть после смерти. Но тогда, размазывая липкую алую жидкость по ладоням, поняла, что отныне при жизни ее погрузили с головой в кипящий котел, захлопывая крышку.
Противостояние с ракьят ожесточало обе стороны, обычных расстрелов уже не хватало для устрашения. Казни с обеих сторон делались все более изощренными. По джунглям полз запах тлена, разлагающихся останков, а небо готовилось обрушить на головы багряный дождь, что впитал в себя кровь, которая стекала в реки. Но Салли не имела на этот счет никакой оценки, только безразличие окутывало ее мысли мутным туманом.
— Ты прирожденная убийца, Салиман! — посмеивался Ваас, когда девушка убила в третий раз. На этот раз вышло с первого раза, четко по горлу, проломила насквозь лезвием ледоруба, потому что она, пребывая на «Вервях Келла» несколько дней, успела потренироваться на пальме, из которой сыпались щепки. Теперь же абстрагировалась от факта уничтожения человеческой жизни, представив просто шероховатую кору дерева. Вдохнула глубоко и медленно выдохнула — и все, ничего не случилось, даже живот не перехватило болью от стресса. Руки немного гудели с непривычки, но это была самая меньшая боль, которую ей пришлось испытать за все время пребывания на острове.
— Да, Салиман, так это и происходит. Сначала ты, ***, просто выполняешь чей-то приказ, чей-то ***ый приказ на***! — голос Вааса взвился до самых высших нот на миг, но он продолжал спокойно, лающе посмеиваясь, как шакал: — А потом, ***, потом это становится привычкой. Еще немного — и ты поймешь, что это удовольствие. ***ый стимулятор. Наркотики *** по сравнению с этим, они так… чтобы расслабиться. Ты ведь ощущаешь это, а, Салиман?
