Уехали утром все, включая Нору. Та доказала, что может неплохо помогать Бену. Но ее обещали вернуть через пару дней. Ваас тоже укатил, не уточняя, куда и зачем. Если уж Гипа с собой потащили, значит, где-то далеко творилось что-то нехорошее. Полевой хирург при спокойной жизни не мог понадобиться. Отправились на запад в объезд горной гряды. А дальше — неизвестно. И лучше не думать. Оставили только нескольких раненых, думали, что делать с тем пиратом, который стал одноногим. Он не хотел умирать и пытался доказать, что сгодится на что-то, что может быть снайпером и схожий бред. Половину врал, конечно. Но что не скажет человек, который хочет жить? Даже если это вовсе не жизнь, а бессмысленная мука.
Бабочка в руке то замирала, то испуганно перебирала лапками, с ее крыльев осыпалась пыльца — Салли ненавидела даже это создание. Внезапно в ней пробудилось нечто, что хранилось за гранью сознания, «черный фрегат» с алой грудью, которая приобрела свой цвет, потому что в сердце у птицы торчал острый нож, и оно бессильно кровоточило. Но капли вязкой влаги обращались в яд. Девушка осклабилась, глядя на насекомое, жалкое и податливое. Вот над кем была ее власть!
Цепкие костлявые пальцы схватили яркие крылья и медленно, с наслаждением изверга, оторвали их от тонкого тела, смяв и искрошив папиросной бумагой. Вся красота осыпалась витражной пыльцой: вместо яркого зрелища оставался жалкий черный червяк с усиками и тонкой талией. Теперь девушка упивалась их сходством, отпуская обескрыленное творение природы, позволяя ему измученно ползти в пыли. Салли, сама не замечая когда, заплакала, тихо прерывисто вздыхая, глотая горечь, всматриваясь в причинение ущерба живому существу. Как же они были похожи! Они могли бы быть красивыми, нежными, будто сладостная греза. Но что же вместо того?! Подрубленные, обреченные, бессмысленно ползущие без цели и надежды.
Девушка подвинула ногу и медленно раздавила то, что осталось от бабочки, этого несчастного незаметного уродца. Без крыльев бабочка становится мерзким червяком. В кулаке все еще сжимались и едва слышно потрескивали остатки крыльев. Салли утирала слезы, размазывая по щекам остатки душистой пыльцы. Она причинила боль, она изувечила, чтобы кто-то стал похожим на нее, чтобы понял, каково это — жить, но ни для кого не существовать. Влачащие своей путь с ножом в груди или спине неосознанно желают умножать свои ряды от вечного выедающего их одиночества и непонимания. И неважно, что от этого не легче, и неважно, что зависть более счастливым не исчезает.
Черный фрегат в душе девушки уже давно понимал Вааса, разгадал, что ему нравится причинять страдания, словно получил удар под ребра. Клинок не вытащили, рубец не образовывался, он гноился и отравлял яростным непониманием каждый день, каждый час, каждую минуту. Никто не видел этот меч, никто не догадывался, да и не пытался. Неспроста Ваас так отчаянно искал слушателей своего бреда, будто пытался что-то донести и доказать себе, но каждый раз его встречал обрыв вместо ответа. Как ни странно, монстр Салли не показывался в присутствии главаря, и от понимания возможных мотивов Вааса безобидная девушка меньше не страдала. Ваас же всегда был неизменным, агрессивным, непредсказуемым, порой отвратительным, а порой даже притягательным. Салли с удивлением поймала себя на этой мысли и невольно облизнула губы. Робкие зачатки приятных воспоминаний почти сразу заглушила волна страха. Нет, пытки — это невыносимо! И ничем не компенсируется, не оправдывается. Хорошо же быть мазохистской, впрочем, в таких унизительных играх чаще всего участвуют добровольно.
Впрочем, Ваас… был Ваасом, а не теми, кто бродили голодными псом вокруг нее. Девушка поглядывала на охрану аванпоста. Она опасалась встретиться с ней взглядом, чтобы не напороться на очередную пошлость, скабрезную шуточку или грязное оскорбление.
Хал перекинулся с Ченом парой словечек, неоднозначно глядя в сторону примостившейся у лодки рабыни. Она озлобленно подумала: «Шлюха! Вот кто я для них. И для большинства. Интересно, а там, далеко, меня так же стали бы обзывать? Ну, конечно, я же типичная шлюха. И неважно, что у меня всего один мужчина, а сколько они любовников меняют в своей жизни — это не суть, они же добровольно, они же продвинутых взглядов». Девушка саркастично поморщилась, невольно задумываясь, что вообще лучше. Расклад-то в любом случае отвратительный. Но все-таки лучше терпеть пытки Вааса, чем участвовать в оргиях с остальными, потому что главарь не всегда делал больно, иногда рассказывал интересные вещи (не к ней, конечно, обращаясь), иногда разрешал смотреть с ним кино, иногда перепадали вещи проданных рабынь. А этот сброд всегда одинаковый, жалкий, подневольный, озверевший.
