Салли ее не понимала, она задумывалась только о том, что теперь ее ждет, раз прибыл Ваас, к чему готовиться. Наверное, поэтому ее не очень шокировало, когда пришлось держать вдвоем за плечи одного раненого, ему предстояло отпилить ногу. Нормального наркоза, как и многих других вещей, на острове не водилось, по крайней мере, не для рядовых. Пираты получали неплохо, но за отвратительные условия. Хорошо жить «дикарями», пока здоровье не пошатнется, а в условиях перестрелок этот процесс ускоряли случайная пуля или осколок гранаты. И еще неизвестно, что лучше: сразу насмерть или вот такое лечение без возможности дальше быть пиратом. Хорошо, если потом прибивался к банде информатором, или вербовщиком, или деньги на подлинность проверял, а если по жизни тупым был, то проще сразу в гроб класть, не продлевая мытарств.
Пират истошно выл, неестественно тонко, срываясь на хрип, извиваясь, хоть сознание его было затуманено. И тогда Салли вдруг осознала, что ей нравится слушать голос мучений, на миг даже глаза заблестели нехорошими искрами — это черный фрегат посмел вырваться из закоулков сознания. Но из-за присутствия обескураженной Норы, скромного белого лебедя, пришлось прятать свою вторую сущность, которая восторгалась чужими страданиями, звуком хрустнувшей кости под бесстрастным решительным ножом Гипа, видом выплескивающейся крови, запахом смерти, разложения, смешивающимся с ароматом спирта и лекарств.
Появилось бы это чудовище лучше перед Ваасом, ведь оно являлось результатом общения с ним. Может, тогда бы нашли общий язык. А зачем? Все зачем?..
***
По рассказам раненых оказалось, что перестрелка велась целый день, ракьят отбили один из их аванпостов, до «Ржавого Двора» и причала возле него не добрались. Участвовал ли Ваас, пираты не уточняли, но и спрашивать у них не хотелось. Бен не знал, то ли радоваться, то ли ужасаться победам ракьят. Радоваться — древнее племя не желало сдаваться и строем идти на свой геноцид. Ужасаться — снова началась война. Снова таскали туда-сюда раненых, снова в джунглях псы завывали по отлетавшим душам. Все верно: души пиратов в ад утаскивали, скорее всего. Но Гип боялся за себя и двух женщин. Впрочем, с Норой они бы додумались до примерного плана побега, если бы аванпост атаковали, Нора ему придавала смелости, а от общения с Салли становилось как-то склизко на душе, она заражала своим бессилием, слишком убедительно утверждая, что выхода нет.
Доктор устал, он рассматривал всех, кому успел оказать помощь. Несколько с переломами уже чем-то занимались. С ранениями рук и плеч тоже не оставались «возлежать» в штабе на раскладушках.
Пират с отрубленной ногой тихо стонал в углу, то ли от боли, то ли от своей горькой судьбы. Видимо, от всего вместе. Противно делалось, когда он растирал неуместные слезы. Жалко ему себя было, а невиновных ни в чем дикарей не жалел, небось. Пришел на их землю, распоряжался, как хозяин. И пленников не жалел, наверное, тоже. А теперь требовал сочувствия к себе. Не дождется! От доктора точно.
Вот Норе, кажется, на всех хватало милосердия, хоть она с ними и не говорила, но явно переживала. Ее накрыл с головой сам факт последствий перестрелки. Нет, она не могла оставаться на острове, да и Салли тоже. Не скрылось от доктора показное безучастие девочки и угрожающая ухмылка, тронувшая на миг узкие губы. Она рисковала превратиться во что-то ужасное…
Доктор складывал обратно свои инструменты; в голове помимо мыслей плыли записи в ненастоящий блог:
«Итак, я решил, что должен спасти хотя бы этих двух страдалиц, ну, и самому выбраться. Признаться, до того я тоже только плыл по течению. Это отвратительно. Но что у меня было теперь? По сути, ничего. Я все так же торчал в этой проклятой крепости. Пару раз мне случилось подштопывать самого главаря. Все-таки он просто человек, а жизнь здесь у всех нелегкая. Выслушал я при этом такие ругательства, каких представить раньше не мог. Правда, адресовались они не мне, а врагам. Такое чувство, что главарь просто был невосприимчив к боли, особенно, когда обкуривался дури. А дурь здесь курили все, ей же иногда накачивали и Салли. Я пытался держаться до известного времени, хотя все вокруг предлагали. Конопля и прочая дрянь здесь служили и обезболивающим, и веселящим. Я знал, что пробовать нельзя, но, похоже, это был единственный способ не свихнуться. Надеюсь, Нора ничего не заметила. Хорошо, что все считают ее моей собственностью, это единственный способ ее защитить. Все-таки у них есть какие-то законы. Уж если кто-то что-то (кого-то!) купил, то лапы прочь. Надеюсь, что так».
