Унизиться? Не то слово — унижение он перестал чувствовать уже после того как его второй раз отлили водой. Словно закостенел весь…
«Ты хочешь сказать, что и это произошло только по моей вине — а не потому что орки любят проливать чужую кровь?»
И все равно — простите…
Шаг!
Вот это было страшнее всего — морозный день в долине Улма.
Слова стынут на ветру — а Раутан еще ничего не понимает, и его слуги тоже…
— Я верен Финроду, а он в заложниках у Тху. Я не могу ни бежать, ни отпустить тебя. Прости, Раутан.
Точно в сердце, как в масло — быстро и почти без боли… Да. Умею.
Кровь успела застыть на клинке морозными изломами, пока он догнал второго слугу — это не погоня была такой долгой, это день выдался такой холодный…
Отчего так живо помнятся всякие мелочи?
«Раутан, прости, где бы ты ни был…»
Шаг.
Медленно, как во сне, он поднимает копье — и ветер подхватывает красную тряпицу, забавляется ею недолгое время — а потом несет на своих крыльях стрелы, окрыленные горящей паклей. И взвивается под ногами наступающих пехотинцев Аст-Ахэ пламя…
«Теперь наша очередь устроить кое-кому Дагор Браголлах…»
Смотри! — человек мечется и кричит, пытаясь сбить огонь, отбрасывает и щит, и копье, кружится в жутком танце — и бежит на мечи врагов, сулящие более легкую смерть… Простой северянин, не из воинов Твердыни, которым дарована безболезненная смерть. Эти продолжали рубиться и обгоревшими до мяса.
«И у вас я должен просить прощения, враги мои? За что же? За то, что я стер вас с лица земли, не дал убивать, насиловать и грабить вволю? Нет, в этом я не раскаиваюсь. А в чем же тогда?
В том, что бессилен был вас исцелить — мог лишь убить?
Пожалуй…
Что ж, и вы простите меня, враги мои…»
Шаг!
Лицо во мраке. Нет, не во мраке — в сером свете не этого мира.
Ном!
«Не останавливайся. Иди».
«Иду…»
Я знаю, ты заранее простил меня… И все же — прости еще раз, если я сейчас ошибаюсь…
Шаг!!!
Он прорвал пелену видений и выпал в настоящее.
— Ты за это заплатишь, — прошептал Мелькор…
Нет. Не Мелькор. Моргот.
Очнувшись от грезы, Берен развернулся и увидел его почти таким, каким представлял по рассказу о поединке с Финголфином. «Ну, не тридцать футов… Ну, десять… Мне хватит…»
Корона теперь была на голове Валы, огромной, как котел, но сияние Камней не освещало его лица — так круто выступал вперед широкий лоб. Сама по себе кожа Моргота была темна, но там, где лучи падали на нее, как будто бы светилась мрачным лиловым светом. Раны, которые оставил Торондор, из-за теней казались больше. Глаза… Берен узнал их, узнал белый огонь, сочащийся между прищуренных век. Плечи были как скала, руки — словно тараны.
Берен осторожно обнял Лютиэн за плечи, нащупал нож в рукаве и передал ей под прикрытием плаща. Шагнул вперед, заслоняя Лютиэн собой.
— Бедные дураки, на что же вы рассчитывали? — проговорил Моргот. — Что спасет вас от смерти?
— Ничего, пожалуй, — глухо ответил Берен. — Успеешь ли ты, твое могущество, прибраться тут, пока ребятки не проснутся? А то неловко получится: «Учитель, откуда куча мяса на полу?» — «Хрен его знает, парни, наверное, ветром надуло…»
Туша Моргота содрогнулась в коротком хохоте, потом белые зрачки снова вонзились в человека.
— Отдай мне Сильмарилл, Берен. Подержался — и хватит. Эта ноша не по тебе.
