Когда дело дошло до спаррингов, с беспокойством на Жабу смотрели все. Если он оказывался твоим противником, то можно было смягчать удары — и без того парень быстро сдавался, падая на спину в чисто животной позе подчинения. Го презрительно кривил губы, но тоже не переступал с Иосифом какой-то невидимой черты, которую мы все по молчаливому согласию провели для себя.
Если же Жаба оказывался в паре с кем-то другим, его частенько избивали, над ним издевались. Презрение, которое лишь слегка выказывал Го, в остальных отражалось гораздо сильнее. Я видел его мутное болотно-зеленое марево, кружившее над людьми. Даже над Гудвином нет-нет, да стелилась эта ядовитая пелена. Но в то же время тренер всегда останавливал вышедшие из-под контроля спарринги. Он брал за шиворот очередного переусердствовавшего бойца, оттаскивал его от Жабы и, не поворачивая головы, говорил Иосифу:
— Сегодня ты убираешь склад.
Подобный акт милосердия не всегда был осуществим. Если в помещении присутствовал Большой Ко, то остановить поединок мог только он, а Кобальт никогда не спешил с такими решениями. Иногда мне казалось, что у этого здоровенного негра есть дар, близкий моему, что он может чувствовать чужие боль, страдания и унижение, что он испытывает кайф, ловя эти эмоции, затягивается ими и потом выпускает через нос, как две табачные струйки. В отличие от меня, ему это нравилось. Он ждал, когда появится кровь, будто бы каждый раз ощущая ее привкус у себя во рту. Так было большую часть времени, но иногда Кобальт все же выныривал из зловонного потока, поглотившего его — в эти редкие минуты он откладывал свой кнут и бесцельно бродил по помещению, ни с кем не заговаривая и никого не замечая.
— Ну, давай, дубина, шевелись! Покажи нам хоть один удар! — разорялся Дэвон, а его доберманы исходили веселым лаем, будто вторя смеху хозяина. — Двигайся, мешок с дерьмом!
Никто не обращал внимания на остальные схватки: все смотрели на Жабу и кружившего вокруг Одина.
— Почему у всех спарринг, а у меня упражнения с грушей? — весело откликнулся одноглазый.
Со всех сторон послышался смех. Даже Большой Ко хрюкнул в толстую губу.
Я засмотрелся на секунду, и Фрэй тут же положил меня на лопатки. Не похоже, что при выборе противников Гудвин руководствовался уровнем подготовки. Друг подал мне руку, чтобы помочь подняться, но на меня не смотрел — его взгляд был прикован к Жабе.
Один совсем слетел с катушек, прыгал вокруг гиганта и сыпал ударами. Искусственный глаз в воспаленной глазнице то и дело неестественно поблескивал под светом ламп. Иосиф вяло прикрывался и уже находился в том состоянии, что готов был смирно закрыть глаза и лечь на пол, отдав себя на милость победителя. Тренировочный поединок явно выходил из-под контроля.
Гудвин встал со своего места в с намерением прекратить издевательство, но ему в живот уперся кнут Большого Ко, преграждая дорогу. Глаза негра жадно горели: добыча в виде страха и боли была рядом. Зачем упускать такой шанс подпитаться?
Тренер не стал спорить. Он не испытывал сочувствия к другим, так же как не терпел его по отношению к себе. Жалость казалась ему отвратительной. Справедливость — другое дело. Но в данном случае было одинаково справедливо, как остановить спарринг, так и дать бою продолжиться.
Фрэй процедил что-то сквозь зубы и решительно направился туда, где проходил этот, так называемый «поединок».
— Эй, красавчик, не вмешивайся не в свое дело! — заорал Дэвон, раскусив намерения моего друга.
Один лишь мельком взглянул на приближающегося к нему парня, усмехнулся одним глазом, словно побитый хорек, и показательно собрался еще раз наподдать Жабе. Только ничего у него не вышло. Фрэй сократил расстояние между ними в три прыжка, оттолкнул Иосифа одной рукой, а на другую принял предназначавшийся увальню удар.
— Не нарывайся, недоносок, — угрожающе прошипел одноглазый.
— Что, как с «грушей» — ты смелый, а как с настоящим противником потягаться, так отступаешь?
Один заревел от досады и обрушил на Фрэя серию беспорядочных ударов, от которых тот без труда ушел.
— Теперь ясно почему. Плохо видишь, циклоп?
Прозвище стало последней каплей, и Один, забыв обо всем, чему учил его тренер, бросился в атаку. Фрэй же, несмотря на кажущуюся возбужденность, внутри казался абсолютно спокойным, мне никак не удавалось разобрать его намерения. Но то, что он не сделал ни одного необдуманного движения, было очевидным.
Внезапно раздосадованный Кобальт, у которого отняли вожделенную добычу в виде боли и страха, поднялся с места, разворачивая свой кнут. Рядом тут же встал Гудвин и положил руку на ремень кнута. Тренер был на голову ниже высокого негра. Некоторое время они мерили друг друга взглядами, а затем, видимо, не придя к какому-то решению, оба сели на место. До этого я еще ни разу не видел, чтобы Гудвин так открыто противостоял Большому Ко. И в тот момент почему-то почувствовал к нему невольное уважение.
