Дверь в «Пещеру лотоса» распахнулась — послышались шаги. В полусогнутом положении, опираясь ладонями на колени, я смог увидеть только ботинки Фрэя.
— Ты как? — Он похлопал меня по спине.
— Отвали.
— Кажется, теперь я стал немного понимать, за какой дар тебя сюда засунули. — Друг удовлетворенно рассмеялся. Я не желал говорить о своих способностях, и, видимо, его все это время терзало любопытство. — Ты можешь оказаться полезным.
Я покачал головой. Пользы от моей эмпатии никакой — только вред.
— Иди домой, — посоветовал Фрэй, будто и впрямь думал, что после всего этого, я полезу обратно в бордель.
Со временем мы потихоньку привыкли к тренировкам, и жизнь снова стала приобретать вкус и цвет. Как оказалось, были и свои преимущества в том, что Кербер забрал нас в свою банду. Мы скоро переселились из общежития поближе к улице Трех Домов, туда, где концентрировалась банда псов. Теперь можно было почти что безбоязненно оставлять вещи в комнате и не переживать о том, найдешь ли ты их на местах по возвращении. Псы не тащили у своих, а чужие бы тащить побоялись.
В нашей спальне стали появляться разные предметы. Точнее, они начали там оставаться. Жаба повесил над кроватью огромную карту мира, переданную матерью, и каждый вечер проводил, листая толстенную книгу с яркими фотографиями — «1000 красивейших мест планеты».
Я этого не понимал. Какой смысл смотреть даже на самые прекрасные виды и знать, что ты никогда там не побываешь? Не проедешь по знойной саванне, разглядывая силуэты деревьев с плоскими кронами в дрожащем воздухе. Не взглянешь на статую Христа-Искупителя, раскинувшего руки над колоритным Рио-де-Жанейро, словно пытавшегося обнять город, да и тебя заодно вместе с ним, либо же показывающего: «Смотри, как прекрасен и широк мир, в котором ты живешь!» Что это было за самоистязание? Какое в нем удовольствие?
Наш мир был маленьким — за один день обойдешь несколько раз — огороженным, охраняемым. Все остальное не существовало. И никогда не будет существовать.
Несмотря ни на что Иосиф как будто не понимал, или не желал понимать, где он находится и что его ждет. Для него резервация была каким-то проходящим местом: он словно ждал, что кошмар вот-вот закончится, можно будет проснуться и съесть на завтрак мамины пироги. Если же реальность прямо и грубо говорила ему об обратном, его сознание забивалось куда-то в темный угол и там затаивалось на какое-то время, обняв колени.
Проблема Жабы делалась явственнее. Она давила на каждого под сводами склада. То, что из Иосифа никогда не получится даже самого слабенького бойца, понимали все. Кнут Большого Ко в два раза чаще прохаживался по широкой, но так и не обросшей мышцами спине и, казалось, был знаком там уже с каждым клочком кожи. Даже уравновешенный Гудвин начинал терять терпение и со временем практически прекратил занятия с Жабой, используя его в основном как тягловую силу: переставить ящики, перенести оружие, прибрать склад. Большой Ко не мог выгнать навязанного Кербером ученика, но и смириться с его присутствием было не в его характере.
Я часто ловил обеспокоенный взгляд Фрэя, направленный на Жабу. Он знал, что не сможет вечно защищать друга, что всему есть предел. И еще, наверно, понимал, что оказал товарищу медвежью услугу, так рьяно оберегая его. Получил бы Иосиф несколько раз хорошую трепку — глядишь, может, проснулся бы в нем боевой дух.
В тот день на склад снова зашел Кербер, притащив с собой недовольного Канцлера и бесстрастного Монаха. Главарь неприязненно щурился на свет, словно его мучила мигрень, и при этом доставал сигарету за сигаретой.
— Ну что Кобальт, чем порадуешь? — спросил он хриплым, будто слегка осипшим голосом, в котором не было не то что радости, но даже и готовности эту радость принять.
Большой Ко склонился к самому его уху и что-то быстро зашептал. У меня по коже побежали мурашки, я чувствовал злорадное удовлетворение и предвкушение чего-то, едва ли не до дрожи в руках.
Кербер кивнул.
— Фриц, иди разомнись.
Легкое раздражение Канцлера. Фриц — не его имя, главарь зовет его так из-за немецких корней и считает это забавным. Возмущаться толстяк не осмеливался — куда уж ему, если и Монах молчит, когда его кличут «Боз». Было в Кербере нечто, что глушило все попытки пойти наперекор, даже мысленно.
Канцлер вышел на площадку, служившую нам импровизированным рингом, по пути достал из-за пояса железную дубинку — свое излюбленное оружие.
Большой Ко направился в нашу сторону, с каждым его шагом я чувствовал, что сейчас произойдет непоправимое. Нет, он шел не за мной. За свою шкуру можно было не дрожать. Он шел за Жабой. Грубо схватил подростка за шиворот и потащил п направлению к Канцлеру.
— Покажи-ка нам, чему ты тут научился.
Маленькие заплывшие глаза немца при виде противника зажглись нехорошим радостным огнем. Губы растянула ухмылка, а дубинка стала попрыгивать в ладони, будто бы в жадном нетерпении. Он собирался поквитаться с нами за все жестокие шутки: именно сейчас, именно в этот момент и именно через Жабу.
