Старшую, Гортензию, он знал хорошо. Она была вдовой его брата и больше замуж не вышла. Ее дочь от Цепиона, Сервилия-младшая, прижалась к матери. Девочка явно приближалась к брачной поре. Катон подивился, как летят годы. Неужели Цепион умер так давно? Некрасивое существо. Похоже, таковы все Сервилии. Третья, Лутация, была женой Гортензия-младшего. Будучи дочкой Катула, она дважды приходилась двоюродной сестрой своему мужу. Очень гордая. И очень красивая, но какой-то ледяной красотой.
Марция неотрывно глядела на самый дальний в комнате канделябр, поэтому Катон мог свободно ее рассмотреть, без опаски столкнуться с ней взглядами. Но он не стал этого делать, а властно заговорил. Так громко, что умирающий вздрогнул, открыл глаза и заулыбался.
— Дамы, Квинт Гортензий умирает, — сказал Катон. — Возьмите кресла и расположитесь так, чтобы он мог вас видеть. Марция и Сервилия, сядьте возле меня. Гортензия и Лутация, займите места по другую сторону ложа. Умирающий должен иметь последнее утешение, созерцая всех членов своей семьи.
Квинт Гортензий-младший взял левую, парализованную руку отца. В нем явно угадывалась военная выправка, что было странно для отпрыска сугубо штатского человека. Сын Цицерона тоже не походил на отца. Как, собственно говоря, и сын Катона. Не боец, не герой, не политик. А вот дочери у него и у Гортензия удались. Дочь некогда лучшего в Риме юриста великолепно разбиралась в законах, интересовалась науками. Ну а Порция, если бы это было возможно, могла бы занять не последнее место в Сенате.
Все покорно расселись, как им указали. Марцию Катон не видел. Но их разделяло только несколько пядей.
Бдение затянулось. Текли часы. Вошли слуги, зажгли лампы. Время от времени кто-нибудь отлучался в уборную. Все смотрели на умирающего, который с заходом солнца снова закрыл глаза. В полночь случился второй удар, убивший его так быстро и тихо, что никто ничего поначалу не понял. Только холод, проникший в пальцы, сказал Катону, что старик отошел. Он глубоко вздохнул, осторожно положил на грудь покойного его холодеющую правую руку и объявил:
— Квинт Гортензий умер.
Затем потянулся через кровать, взял у Гортензия-младшего левую руку усопшего и тоже пристроил ее на бездыханной груди.
— Квинт, вложи ему в рот монету.
— Он умер так тихо! — удивилась Гортензия.
— А зачем бы ему умирать шумно? — саркастически бросил Катон и вышел в сад, чтобы побыть в одиночестве.
Он долго кружил по холодному зимнему саду, пока не стал различать предметы в безлунной ночи. Он не хотел знать, что делают с умершим служащие похоронной конторы. Когда все закончится, он незаметно выскользнет в боковую калитку. Его больше не интересовал Квинт Гортензий Гортал. А Марция интересовала. И очень.
И она вдруг материализовалась перед ним. Так внезапно, что он раскрыл рот. И все остальное потеряло значение: прошедшие годы, старый муж, одиночество. Она прильнула к нему, взяла в руки его лицо, радостно улыбаясь.
— Моя ссылка закончилась.
Он поцеловал ее, терзаемый болью. Пылкая и безмерная любовь, крохи которой проливались на дочь, вдруг вырвалась на свободу. Такая же неистовая, такая же дивная, как и в те дни, когда был жив Цепион. Лицо ее было мокрым от слез, он слизывал их языком. А потом рванул с нее черное платье, и они рухнули на мерзлую землю. Никогда в те два года, что она провела с ним, он не брал ее так, как в этот раз — не сдерживаясь, не противясь переполнявшему его чувству. Дамбу прорвало, он разлетался на части вместе со всеми этическими запретами, которыми он столь безжалостно себя ограждал. Он был с ней, в ней, вне ее… и опять в ней! И снова, и снова, и снова.
Только на рассвете они оторвались друг от друга, так и не перемолвившись ни единым словечком. Катон вышел через боковую калитку на улицу, уже наполнявшуюся людьми. Марция привела в порядок одежду и удалилась в свои покои. Все тело ее болело, но она ликовала. Вероятно, ее ссылка была единственным способом примирить Катона с его чувством к ней. Все еще улыбаясь, она побрела в ванную комнату.
В то же утро Филипп пришел к Катону и был весьма удивлен, найдя самого убежденного в Риме стоика радостным и полным жизни.
— Не предлагай мне мочи, которую ты называешь вином, — сказал гость, падая в кресло.
Катон молча присел к своему обшарпанному столу и застыл в ожидании.
— Я — душеприказчик Квинта Гортензия, — сообщил раздраженно Филипп.
— Да, он сказал, что оставил мне что-то.
— Что-то? Я скорее назвал бы это даром богов!
Светло-рыжие брови Катона приподнялись, глаза блеснули.
— Я весь внимание, Луций Марк.
— Что с тобой сегодня?
— Абсолютно ничего.
— Я бы этого не сказал. Ты какой-то странный.
— Да, но я и всегда был странным.
Филипп полной грудью вдохнул и изрек:
— Гортензий завещал тебе все содержимое своего винного погреба.
— Как это мило.
— Мило? Это все, что ты можешь сказать?
— Нет, Луций Марк. Я очень ему благодарен.
— А ты знаешь, что у него там хранится?
— Думаю, очень хорошие виноградные вина.
— В этом ты прав. Но знаешь ли ты, сколько там амфор?
— Нет, не знаю. Откуда мне знать?