— Десять тысяч! — рявкнул Филипп. — Десять тысяч амфор с самыми тонкими винами мира! И кому он все это оставляет? Тебе! Человеку без вкуса!
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, и понимаю твое возмущение.
Катон вдруг подался вперед и ухватил посетителя за колено — жест, столь ему несвойственный, что Филипп даже не отпрянул.
— А теперь послушай меня. Я хочу заключить с тобой сделку.
— Сделку?
— Да, сделку. Я вряд ли смогу разместить у себя столько амфор, а в Тускуле их разворуют. Поэтому я возьму себе пятьсот амфор вина, а тебе отдам остальное.
— Ты сбрендил, Катон! Арендуй крепкое складское помещение или продай их! Я куплю у тебя столько, сколько смогу. Но нельзя же отдать все задаром!
— А я и не говорил, что задаром. Сделка есть сделка. Я хочу сторговаться.
— Что же у меня есть, сравнимое с таким богатством?
— Твоя дочь.
Челюсть Филиппа упала.
— Что?
— Я меняю вино Квинта Гортензия на твою дочь.
— Но ты же развелся с ней!
— А теперь хочу взять ее снова.
— Ты и вправду сошел с ума! Зачем тебе это?
— Мое дело, — промурлыкал Катон и не спеша потянулся. — Свадьба должна состояться, как только прах Квинта Гортензия окажется в урне.
Челюсть со стуком встала на место. Губы задергались. Филипп застонал.
— Дорогой мой, но это же невозможно! После траура, через десять месяцев, куда ни шло! Если я соглашусь! — поспешил он добавить.
Взгляд Катона стал очень серьезным. Его рот отвердел.
— Через десять месяцев мир может рухнуть. Или Цезарь пойдет на Рим. Или меня сошлют на Эвксинское побережье. Десять месяцев — они же неоценимы. Поэтому я женюсь на Марции сразу после похорон.
— Нет! Я не соглашусь! Рим сойдет с ума!
— Рим и так ненормальный.
— Нет, я не дам согласия!
Катон вздохнул, повернулся на стуле и замер, мечтательно глядя в окно.
— Девять тысяч пятьсот амфор. Огромных, гигантских амфор тончайшего в мире вина. Сколько его в одной амфоре? Двадцать пять фляг? Умножаем девять тысяч пятьсот на двадцать пять — и получаем двести тридцать семь тысяч пятьсот фляг. Фалернского, хиосского, фуцинского, самосского…
Он так резко выпрямился, что Филипп вздрогнул.
— А ведь у Квинта Гортензия в коллекции имеются также вина из погребов царя Тиграна, царя Митридата и царя парфян!
Черные глаза дико вращались, лицо красавца перекосилось, Филипп сложил руки и умоляюще протянул их к мучителю.
— Я не могу! Разразится скандал почище того, что бушевал, когда ты отдал Марцию старому Квинту! Катон, я прошу! Пусть пройдет время траура!
— Оно пройдет, но вина больше не будет! Зато ты сможешь полюбоваться, как эти амфоры погрузят на повозки и отвезут к горе Тестацей, где я самолично расколочу их большим молотком.
Смуглая кожа стала белой.
— Ты не сделаешь этого!
— Сделаю. В конце концов, у меня нет вкуса, ты это верно сказал. Я могу пить любую мочу. А продавать эти вина не стану. Иначе получится, что Квинт Гортензий оставил мне деньги. А денег я не беру.
Катон опять сел в кресло, заложил руки за голову и с иронией посмотрел на Филиппа.
— Решайся! Выдай свою дочь-вдову замуж за ее бывшего мужа — и наслаждайся лучшей коллекцией лучшего в мире вина. Или смотри, как оно льется на землю. А на Марции я женюсь все равно. Ей двадцать четыре, и она уже шесть лет как вышла из-под твоей опеки. Она уже sui iuris. Ты нас не остановишь. Все, о чем я прошу, это придать нашему второму союзу некую толику респектабельности. Мне на это чихать, ты же знаешь, но я предпочел бы, чтобы Марция не испытывала неловкости, выходя из дому.
Хмурый Филипп смотрел на Катона, который тоже сверлил его взглядом. Нет, он действительно чокнутый. Сумасшедший. Уже много лет. Такая целеустремленность, такой фанатизм. Здравомыслием тут и не пахнет. Посмотрите, как он вцепился в Цезаря. И уже не отцепится… пока его не отцепят. А сегодняшний случай совсем уж за гранью.
Филипп вздохнул, пожал плечами.
— Ну хорошо. Пусть будет по-твоему. В конце концов, расхлебывать все это придется вам. Тебе и Марции. — Выражение его лица изменилось. — Ты знаешь, что Гортензий к ней не притронулся? Я думаю, знаешь, раз хочешь жениться опять.
— Я не знал. Думал, все наоборот.
— Он был слишком стар, слишком болен, слишком дряхл. Он просто поставил ее на метафорический пьедестал и поклонялся ей.
— Да, в этом есть смысл. Она никогда не переставала быть моей женой. Спасибо, Филипп. Если бы Марция сказала мне сама, я бы ей не поверил.
— Ты думаешь, что она способна на ложь?
— Я был женат на женщине, наставившей мне рога с Цезарем.
Филипп встал.
— Понимаю. Но женщины бывают разные, как и мужчины. — Он направился к двери, но приостанови лея. — Знаешь, Катон, до сегодняшнего дня я и не предполагал, что у тебя имеется чувство юмора.
Катон вскинул брови.
— У меня нет чувства юмора, — возразил он.
Вскоре после похорон Квинта Гортензия Гортала разразился чуть ли не самый восхитительный и громкий в истории Рима скандал. Марк Порций Катон снова женился на Марции, дочери Луция Марция Филиппа.