Агенобарб получил ответ на свой вопрос через несколько дней, когда Марк Антоний, новый авгур, объявил, что он баллотируется на должность трибуна от плебса.
— Boni даже не почесались, — усмехнулся Курион.
Для человека, который всегда выглядел великолепно, Антоний стал выглядеть еще лучше, подумал Курион. Жизнь с Цезарем пошла ему на пользу, включая и запрет Цезаря на вино. Редко Рим рождал подобного великана и силача, внушающего благоговение огромными гениталиями и неукротимым оптимизмом. Люди смотрели на него, и он нравился им совсем не так, как нравился Цезарь. Вероятно, цинично думал Курион, потому что он излучал мужественность, не будучи красивым. Обаяние Цезаря, как и Суллы, действовало и на мужчин, и на женщин. Если бы это было не так, старая утка о связи Цезаря с царем Никомедом не возникала бы так часто, хотя с тех пор никто не мог заметить чего-либо подозрительного в его сексуальной активности. А ведь утка про царя Никомеда держалась только на показаниях двух людей, ненавидевших Цезаря, — уже умершего Лукулла и очень даже живого Бибула. Однако Антония, порой прилюдно посылавшего Куриону сладострастные поцелуи, никто и в мыслях не числил гомосексуалистом.
— Я и не ждал от них чего-то иного, — сказал Антоний, — но Цезарь верит в меня. И считает, что я вполне могу заменить тебя, хотя, возможно, ты с ним не согласен.
— Я согласен с Цезарем, — ответил Курион. — И нравится тебе это или нет, мой дорогой Антоний, ты на какое-то время станешь моим самым прилежным учеником. Я натаскаю тебя на boni, словно пса.
Фульвия, готовая вот-вот разродиться, все же сочла возможным присутствовать на пирушке и возлежала около Куриона. Антоний знал ее много лет и очень ценил. Энергичная, умная, она, несмотря на то что с юности любила Публия Клодия, легко перенесла свое чувство на Куриона, который с Публием был очень несхож. Однако в отличие от большинства женщин Фульвия смотрела на брак вовсе не как на возможность свить свое гнездышко. На любовь и верность ее мог рассчитывать только храбрый, умный и что-то значащий в политической жизни мужчина, каким был Клодий и каким сейчас являлся Курион. И то сказать, она ведь внучка Гая Гракха, жилы ее наполнял чистый огонь. Она была все еще очень красива, хотя ей перевалило за тридцать. И весьма плодовита: четыре ребенка от Клодия, а теперь на подходе — от Куриона. Кто это выдумал, что аристократки обречены на тяжелые роды? Фульвия метала детей, как чихала! Она развенчала множество теорий, ибо ее кровь была очень древней, а генеалогия — очень сложной: Сципион Африканский, Эмилий Павел, Семпроний Гракх, Фульвий Флакк. И несмотря на это, она была просто фабрикой по производству потомства.
— Когда ждете? — спросил Антоний.
— Скоро, — ответила Фульвия и, протянув руку, взъерошила волосы Куриона. Потом улыбнулась с притворной скромностью. — Мы… э-э… припозднились со свадьбой.
— Почему?
— Спроси Куриона, — зевая, сказала она.
— Я хотел разобраться с долгами, прежде чем сделать предложение столь обеспеченной даме.
Антония сказанное весьма удивило.
— Курион, я никогда тебя не понимал! Почему это должно было тебя беспокоить?
— Потому что, — послышался новый, радостный голос, — Курион не такой, как мы, бедняки.
— Долабелла! Входи же! — вскричал Курион. — Подвинься, Антоний.
Публий Корнелий Долабелла, нищий аристократ, возлег на ложе рядом с Антонием и взял в руки протянутую ему чашу с вином.
— Поздравляю, Антоний, — сказал он.
Курион подумал, что они очень схожи, по крайней мере физически. Оба высокие, широкоплечие, мускулистые, полные мужской силы. Но Долабелла, пожалуй, умнее, хотя бы потому, что у него нет тяги к вину. А в красоте он даже превосходит приятеля. Его родство с Фульвией сказывалось в чертах лица и в цвете кожи. Такие же светло-каштановые волосы, черные брови и ресницы, синие глаза.
Финансовое положение Долабеллы всегда было таким непрочным, что только выгодная женитьба позволила ему войти в Сенат. По совету Клодия он завоевал сердце Фабии, бывшей старшей весталки, сводной сестры Теренции, жены Цицерона. Брак, правда, длился недолго, но Долабелла в результате стал владельцем огромного приданого Фабии и, несмотря на развод, сохранил расположение жены Цицерона, считавшей, что Фабия сама расстроила брак.
— Верно ли, Долабелла, что ты уделяешь большое внимание дочери Цицерона? — спросила Фульвия, лениво жуя яблоко.
Долабелла вмиг погрустнел.
— Вижу, слухи, как и всегда, распространяются очень быстро.
— Значит, ты ухлестываешь за Туллией?
— Нет, не ухлестываю. Я ее люблю.
— Туллию?
— А что тут такого? — вмешался Антоний. — Все мы насмехаемся над Цицероном, но самый злейший его враг не откажет ему в уме. Туллию я приметил несколько лет назад, когда она была замужем… ммм… за Пизоном. Очень милая, очень живая. Наверняка с ней интересно.
— Да, интересно, — угрюмо подтвердил Долабелла.
— Только бы ее детки не пошли в ее матушку, — с деланной озабоченностью произнес Курион.
Все захохотали, но Долабелла не поддержал веселья.