Под этим предлогом Афира надеялась увести Коутрин из пропитанной кровью опочивальни. На что королева лишь кивнула и, завернутая в чистую простыню, дала отвести себя в холодную, но светлую приемную, которая протапливалась только по приказу Рэндела, когда ему было необходимо побыть одному. Комната служила своего рода громоотводом, когда король был не в духе. Однако это случалось довольно редко, ведь король обычно успешно регулировал своё настроение.
- Сейчас принесут дров, и я разожгу камин.
- Нет! - выкрикнула Коутрин так резко, что Афира почувствовала, как сердце подпрыгнуло в груди до самого горла.
- Пожалуйста, уходи. Я хочу видеть только капеллана.
Только сейчас Афира заметила при ярком свете, сочившемся из окна, как на меловом лице королевы проступили отчетливые синяки, протянувшиеся от скул по подбородку и вниз по шее, расползаясь по плечам, исчезая под простыней. Но знахарка видела, что и под покрывалом кровоподтеки разоблачали некое жуткое действо, произошедшее ночью. Афира была уверена, что тот, кто был причастен к этому, не умел контролировать силу. Вряд ли это был мертвец возле ее кровати.
- Я оставлю вас наедине с капелланом, как только он придет и ни мгновеньем раньше, - безоговорочно объявила кушина.
Коутрин обреченно вздохнула и откинулась на спинку кресла.
- Мне больно, Афира, - изнеможенно призналась шалфейя. Тревожная морщинка залегла на лбу травницы.
- Я вам помогу, госпожа, но вы должны мне сказать, где у вас болит. Королева моргнула и наморщила лоб, словно стряхивая острые осколки наваждения.
Кутаро... Она больше не слышит его. Его нет в ее мыслях, его нет в ней, он оставил ее. Шалфейя задохнулась от осмысления последствий последнего контакта, дыхание участилось, и она раскрыла рот, жадно хватая ртом воздух. - Душа горит, - горько вымолвила Коутрин.
Стук в дверь оповестил о прибытии капеллана. Бросив тревожный взгляд на королеву, Афира пропустила шалфейя в комнату, указав на кресло напротив.
Священнослужитель проигнорировал травницу и вместо этого опустился возле поникшей королевой. Облаченный в красную ризу, он, казалось, принес в холодную приемную немного тепла. Монахомон был на службе храма со дня восхождения Рэндела на престол. Он был почтенным шалфейем в замке, и сам король исповедовался ему, при том, что королева ни разу не воспользовалась его службой. Монахомон, однако, не принуждал Коутрин к исповеди, замечая за ней немного необычное поведение в храме при служении.
- Я впервые исповедуюсь, законоучитель, - нарушая правила исповеди, не дождавшись благословения и разрешения, проговорила Коутрин.
Монахомон накрыл ладонью руку шалфейи. Королева ахнула и отдернула руку, его прикосновение как шипы вонзились в кожу. Она не сразу поняла, что это всего лишь прохладная ладонь на ее раскаленной коже. К счастью, капеллан с пониманием отступил. Он поймал глаза Афиры и жестом, скрытым от королевы отправил ее за дверь.
- Я покрыла себя позором, я опорочила своего Бога, - не поднимая головы, продолжила Коутрин.
Монахомон кивнул, приободряя на продолжение.
- Я нарушила клятву верности своему супругу... Я совершила грех прелюбодеяния, и я отдала себя ...
Она запнулась, будто рот заполнился иголками вечнозеленой дивы.
- Кому вы отдали себя, ваше величество? Вас, верно, принудили?
Одинокая слеза упала на простынь, и серое пятно расползлось по волокну. Имеет ли она право исповедать грех, совершенный с создателем мира? Коутрин задрожала от нахлынувших картин слияния с Кутаро. Их близость была не от этого мира. Она не была физической, но следы на ее теле вещали совсем иную историю. И теперь, возвращенная в реальность, опустошенная и опозоренная, шалфейя не могла найти себе места в безжалостном мире. У кого просить искупления? Капеллан лишь проситель милосердия Кутаро. Как она может просить милосердия у того, с кем возлегла?
- Меня никто не принуждал, - тусклым голосом ответила королева. - Грех мой в покаянии, я предаю Бога своего своим раскаянием, как и предала супруга. Больше мне нечего сказать. Назначь мне наказание...
За окном скрипнули тяжелые телеги, видимо, только что прибывшие из близлежащих деревень.
- Значит, это правда... - без удивления, будто поняв, в чем именно раскаивается королева, произнес капеллан.
Коутрин по-прежнему не желала поднять голову и посмотреть на Монохомона. Она невероятно устала, истощила себя и душой и телом.
- Я не выношу приговоров и не назначаю наказаний, Кутаро ваш судья и палач. И пусть он будет справедлив к вам, когда вы вознесетесь к нему.
- Законоучитель, ты понимаешь, о чем я прошу?
- Я понимаю намного больше, чем вы думаете, Ваше величество. Ваш грех не в раскаянии и не в поступке.
- Что тогда давит на меня? В чем мой грех? - лишенная сил, застенала королева.
- Я не могу отпустить вам то, что не является грехом.
- Тогда почему я блудница? - вскрикнула Коутрин. Ее лицо до неузнаваемости исказилось, как от боли, и она освободила свои крылья, неожиданно сорвавшись с кресла. Она обхватила голову руками, закрываясь от потока сквернословия, вновь из ниоткуда атаковавшего ее.
