Вместе с тем Гайковичи стали верить тому, что Атамалибеков — их вернейший друг, самый благородный из людей, который постоянно рискует жизнью, чтобы только спасти Гайковича. Отсюда со стороны Гайковича — восторженные отзывы об Атамалибекове и в переписке с кавказским начальством, и в показаниях при ревизии.
В результате Гайкович от непосредственного управления округом устранился, укрывшись за стенами закатальской крепости. Округ перешел в полное и бесконтрольное заведование Атамалибекова. И все население, как свидетельствовали многочисленные заявления мне при ревизии, отлично это сознавало.
Поступали ко мне и заявления с выражением удивления по поводу боязливости Гайковича. На сходе в селении Кахах жители мне говорили:
— Почему начальник округа никогда не приедет к нам? Ведь пути только два часа. Он нас боится, но что мы ему сделаем?
Очевидцы мне показывали, как Гайкович появлялся на улице, переходя из крепости в окружное управление:
— Откроются ворота крепости, и из них скорыми шагами поспешает пройти несколько сот шагов до управления маленький седоусый человек, окруженный кольцом стражников, с винтовками в руках… Это — Гайкович отправляется на службу.
Просители выражали изумление, как их принимает в своем служебном кабинете начальник округа:
— Сидит за столом, а вокруг несколько стражников с ружьями наготове.
Впрочем, ни один проситель не допускался до того, пока он не пройдет через цензурный опрос Атамалибекова.
Заставивши Гайковича ото всех спрятаться, Атамалибеков со свободными руками развил свою деятельность. Главным его интересом было извлекать материальную пользу из своего положения. Он начал с самого богатого Белоканского участка, и этот участок застонал так, что стало слышно в Тифлисе.
Население буквально грабилось: от него требовалась дань разными продуктами — маслом, мукой, фазанами, которых в лесах было много, и т. п. Сейфула-бек действовал, конечно, через местные власти. Бывший до того времени белоканским старшиной Мурадов был смещен под предлогом, что он содействует разбойникам, и даже был присужден к ссылке в Сибирь, а новым старшиной Атамалибеков сделал свою правую руку по этим операциям Абдул-Гадиса. Складом же, куда должны были сноситься эти «доброхотные» даяния, служила лавка некоего Бахиша Газалова. В результате здесь, в этой лавочке, совершалось управление многолюдным участком. Начальник участка Измайлов был только фикцией начальства, и он не решался, в чем бы то ни было, идти против старшины. Кто не соглашался вносить поборы, обвинялся в сношениях с разбойниками. Составлялись фиктивные показания свидетелей для отсылки тифлисскому генерал-губернатору. Рябинкин, не подозревая истины, соглашался на заключение виновных в тюрьму и высылку их в Сибирь…
Конечно, по сравнению с режимом, возникшим при большевицкой власти, все это являлось бы совершенными пустяками. Но тогда это называлось персидским способом управления и вызывало глубокое возмущение.
Другие участки Закатальского округа до моей ревизии еще почти не были затронуты Атамалибековым, за исключением только Алиабадского, где свирепствовал один тип, поставленный Атамалибековым и Гайковичем во главе особого конного отряда, предназначенного для уничтожения разбойников. Этот тип был облечен большими полномочиями, основанными на военном положении. Месяца два он грабил население, насиловал женщин, устраивал со своей ордой попойки за счет жителей, где он останавливался. Так как он все время ссылался на военное положение, то не понимающие, в чем собственно дело, жители Алиабадского участка его самого прозвали «военным положением».
— Военное положение приехал!
К несчастью для себя, этот «военное положение» напоролся на мою ревизию. Обвинительных материалов набралось достаточно, и он был предан суду.
Курьезно, что, когда я приехал, Гайкович, очевидно, веря в угрожающие отовсюду опасности, распорядился устроить полицейскую охрану и меня. На другой же день я заметил, что, куда я ни направлюсь, по сторонам и по пятам следуют городовые. Я велел отправиться им восвояси и запретил какую бы то ни было охрану себя.
Это было тотчас же замечено и благоприятно оценено, по сравнению с тактикой начальника округа. Слишком била в глаза разница.
Отношения с Гайковичем у меня обострились очень быстро и совершенно неустранимо.
Через день по приезде, для соблюдения корректности, я отправился к нему вечером частным образом, взяв с собою на всякий случай и Надир-бека, чтобы избегнуть неудобных личных разговоров. И Гайкович, и его жена встретили меня настолько сухо и невежливо, что я с трудом просидел некоторое время только для того, чтобы прямо не создавать разрыва.
Это было нашим последним свиданием. Гайкович притворился больным, заперся дома, отказываясь от служебных встреч. Так было все время ревизии, до самого моего отъезда.
Во время ревизии у меня весь день сплошь был занят. Когда я еще вставал, у дома съезда мировых судей уже толпилась куча просителей.
Этих просителей приходилось принимать во все промежутки времени между опросами должностных лиц.
