К большевизму симпатий он, конечно, не имел, но не обладал ни в какой мере политическим мужеством, а в острые минуты старался уйти в тень и стать невидимым.
У него были родители в Моршанске, по-видимому, состоятельные люди, потому что они испытывали притеснения со стороны власти. Михайлов их часто навещал и относился к ним любовно.
Вообще в то время А. А. Михайлов был еще человеком будущего.
Кроме Михайлова, ставшего по декрету профессором, были еще два таких же молодых профессора астрономии: И. Ф. Полак и С. В. Орлов.
Оба они, следуя созданной знаменитым московским астрономом Ф. А. Бредихиным традиции, занимались теорией форм кометных хвостов, но особого научного оживления в дело не вносили.
Вскоре Полак как-то незаметно выбыл из московской астрономической среды, перейдя профессором астрономии в Саратов. В последующее время он все же о себе напоминал, преимущественно — учебником космографии[246].
С. В. Орлов, как говорили, благодаря семейным обстоятельствам, был в бедственном материальном положении, и это препятствовало его научной деятельности. Способным он был, но очень уж узко специализировался по кометным хвостам. Он работал, в качестве моего помощника, в Румянцевской библиотеке, пока не ушел профессором астрономии в Пермский университет. Впоследствии, когда этот университет кончил крахом, я принял его на должность стипендиата в Главную астрофизическую обсерваторию. Об его деятельности здесь упоминается в главе, посвященной мною этому учреждению. Я старался расширить область специальности Орлова, в частности — привлечением его к работам по физике сначала в Физическом институте Лазарева, а потом в физическом кабинете Московского университета. Ничего из этих стараний не вышло.
Позже мой заместитель В. Н. Фесенков назначил С. В. Орлова заведующим Кучинским отделением Астрофизического института, но доволен им не был. Впоследствии, заменив Фесенкова, Орлов, как уже говорилось, допустил гибель этого научного учреждения, если только своей трусливостью не вызвал сам этой гибели (см. стр. 272, 274).
Иван Александрович Казанский был еще совсем молодым ассистентом. Маленького роста, в очках, заикающийся, он производил по первому взгляду не вполне выгодное для себя впечатление, хотя ничего неблагоприятного о нем сказать было нельзя.
Он жадно поглощал и впитывал в себя астрономические знания. В обсерваторской библиотеке самых нужных книг и журналов обыкновенно нельзя было найти: они оказывались забранными Казанским. Впитав в себя столько материалов, он естественно и знал много. Но, благодаря неумению говорить и, быть может, некоторой застенчивости, он не выявлял себя в достаточно выгодном, по праву, свете.
Говорливость он проявлял чрезвычайную. На заседаниях астрофизического совещания, высшего органа Главной астрофизической обсерватории, куда я привлек Казанского членом, он обязательно выступал первым по каждому из рассматриваемых вопросов. Я еще только знакомлю собрание с подлежащим обсуждению вопросом, а И. А. Казанский уже поднимает руку — просит слова…
Тем не менее, несмотря на небольшие свои странности, И. А. очень усердно работал и вносил оживление в вялую деятельность обсерватории.
Другой ассистент обсерватории, Эрнст Карлович Эпик, совсем молодой человек, белесоватый, всегда лохматый, в очках, сквозь которые видны немного косящие глаза, также не производил сразу надлежащего впечатления. Но это был молодой ученый с прекрасными способностями и большими знаниями.
Эпик был оторван во время Великой войны от научной деятельности, но, по-видимому, быстро обратил на себя внимание и был назначен, как мне говорили, преподавателем на офицерских артиллерийских курсах.
После демобилизации Э. К. возвратился в Москву, и его фигура, обыкновенно несколько неряшливо одетая, почему-то с широким шарфом на шее — вероятно, чтобы замаскировать отсутствие воротничка и галстука — нисколько не напоминала офицера. Видимо, он нуждался и плохо поэтому питался. Но свои непрерывно ведомые научные занятия он соединял с увлечением музыкой и имел у себя фортепьяно.
Когда создавался Туркестанский университет, Эпик пришел ко мне проситься в преподаватели по астрономии. Конечно, я его немедленно устроил своим помощником по кафедре и здесь я к нему впервые присмотрелся. Он был полезен подготовительной работой по созданию университетской кафедры и очень разумно выступал на факультетских собраниях.
Затем он отправился в Ташкент, где на обсерватории сразу вдохнул живое настроение в мертвую спячку, овладевшую этим ученым учреждением, где стала развиваться даже астрономическая неграмотность. Эпик естественно приобрел руководящую научную роль и не только над молодыми силами, но и в отношении много старших, чем он сам, местных астрономов. Пробыл он в Ташкенте менее года, но сумел произвести ряд ценных работ, между прочим — и по новому методу наблюдения падающих звезд, ему же и принадлежащему.
Тем временем явился ко мне в Москву его отец, пожилой эст из Ревеля:
