— В Дерптской обсерватории освободилась вакансия. Туда хотели бы назначить моего сына как астронома эстонского происхождения. И мне, отцу, хотелось бы, чтобы сын служил около нас. Я пришел вас просить, чтобы вы не ставили препятствий к его переводу из Ташкента за границу, в Дерпт.
— Я отношусь к Эрнсту Карловичу с такой симпатией и дружбой, что не только не буду ставить ему препятствий, но сделаю все, что в силах, чтобы посодействовать переводу, если только ваш сын этого хочет.
Старик ушел совсем растроганный.
Действительно, назначение его в Юрьев вскоре состоялось.
Возвращаясь из Ташкента, Э. К. познакомился в вагоне с пассажиркой, молодой эстонкой, и между ними начался роман.
Является ко мне Эпик в канцелярию деканата Московского университета и просит принять на службу в канцелярию деканата одну «знакомую» ему барышню. Просьба эта для характера Эпика была настолько необычна, что я сразу понял, в чем собственно дело. Его протеже — маленькая, скромная симпатичная брюнетка — была зачислена, но прослужила она только один месяц, так как вышла замуж за Э. К. Об этом он мне сообщил как-то вскользь, сильно конфузясь.
Но зато внешний вид Эпика сразу преобразился. Стала видна заботливая женская рука и в его одежде, и в его внешнем виде, чем этот настоящий ученый до того мало интересовался.
Вскоре Эпик переехал в Юрьев, где, по соглашению с директором обсерватории, он стал заведовать научной деятельностью последней, в то время как директор оставил за собой по преимуществу преподавание в университете. И здесь Э. К. сразу выдвинулся, обратив рядом своих исследований внимание ученого мира и на застывшую в научной деятельности обсерваторию, и на себя лично.
Следствием этого было приглашение в течение нескольких лет Эпика в Северную Америку, для руководства экспедицией в Аризоне, устроенной Гарвардской обсерваторией, по наблюдению над падающими звездами. Эпик и здесь себя зарекомендовал, но, как он мне писал, эти поездки вызвали недружелюбие коллег на юрьевской обсерватории, теперь переименованной в обсерваторию в Тарту.
В лице Э. К. Эпика лично я приобрел надежного друга, и я едва ли ошибаюсь в предсказании, что ему предстоит хорошее ученое имя.
Вместе с объединением Высших женских курсов с университетом в состав обсерватории этого последнего вошли две ассистентки женских курсов: А. А. Миролюбова и М. А. Смирнова.
Анна Александровна Миролюбова, женщина маленького роста, но подвижная, прежде всего обращала на себя внимание своей чрезвычайной добросовестностью и при этом большой скромностью. Это проявлялось не только в отношении ее к прямой деятельности — наблюдениям на обсерватории, но во всяком деле, за которое она бралась.
Когда перешел в Пермь мой помощник по заведованию физико-математическим отделом Румянцевской библиотеки С. В. Орлов, я предложил его вакансию А. А. Миролюбовой, и мне не пришлось об этом пожалеть. А. А., хотя и посещала службу, как и я сам, в течение лишь небольшого числа часов в день, но зато несла свои обязанности так добросовестно, что я спокойно мог переложить на нее всю текущую работу, чего я не мог сделать при Орлове. Сам я занимался только ответственными делами и представительством. Так продолжалось почти полтора года, до моего отъезда.
Думаю, что скромность А. А. могла останавливать ее от принятия на себя таких работ, которые она, конечно, смогла бы успешно выполнить в силу своих способностей и знаний.
Что же касается М. А. Смирновой, то я соприкасался с ней только случайно и мало.
Медицинский факультет стоял вне прямой угрозы от большевицкой власти. Одно из характерных свойств коммунистических сановников — повышенная забота о сохранении своего драгоценного здоровья. По этой причине советская власть повсюду относительно деликатничала с профессурой медицинских факультетов, а более известных профессоров даже кое в чем ублажала. Но вместе с тем все время проявлялось старание большевизировать факультет. Среди молодых ассистентов к тому времени был уже значительный процент коммунистов.
При равноправии профессорских и преподавательских голосов в вопросах управления университетскими делами коммунистическая окраска части медицинской молодежи являлась существенным фактором.
Еще больший процент коммунистов был среди студентов медиков, особенно на старших курсах. Быть может, это стояло в связи с открытием прямого доступа на старшие курсы фельдшерам. Как раз перед этим происходили известные случаи вынесения ротами на митингах резолюций:
— Произвести нашего ротного фельдшера в доктора!
О студентах-фельдшерах профессора рассказывали немало курьезов. Один такой студент 4-го курса уверял, например, что для противооспенной прививки вовсе не надо детрита[247]:
— Сколько раз в больнице я производил, за отсутствием детрита, оспопрививание гуммиарабиком[248]! Получались те же явления: пузырек, покраснение…
