Вскоре по закрытии факультета праздновался 35-летний юбилей научной деятельности Грушки. В это время была пущена мысль, что, по примеру дореволюционного периода, борьбу с большевиками надо было бы вести торжествами и политическими речами на них. Именно так, в качестве пробного камня, было намечено чествование юбилея Грушки. По этой причине на собрание сошлось много общественных деятелей.
Но сам юбиляр придал собранию ярко эгоцентрический характер, как будто все относилось к нему одному. В течение шести часов, пока длилось собрание, он стоя выслушивал все речи и каждому тотчас же отвечал речью. Он проявил большую ораторскую находчивость и неутомимость, но и удивил.
Потом А. А. Грушка отошел от активной деятельности, уйдя в ГИС (Государственный институт слова)[251], и этим, вероятно, сохранил себя от последовавших репрессий против профессуры.
Проф. Иван Александрович Ильин, числившийся на унаследовавшем оба факультета (юридический и историко-филологический) ФОНе, был в наших жизненных условиях выдающейся личностью.
Впервые я с ним встретился в 1919 году. На каком-то заседании старших представителей профессуры я обратил внимание на еще молодого худощавого, высокого блондина, чахоточного вида, с остро подстриженной бородкой. Он очень резко, в совершенном несоответствии с общим тоном заседания, говорил о советской власти. Весь он при этом нервно передергивался. Я спросил, кто это.
— Профессор Ильин! Недавно освобожден из тюрьмы.
Тогда его нервное озлобление стало ясным.
Помню затем, когда я председательствовал на одном из подобных собраний, я увидел себя вынужденным за одно из очень резких выражений мягко остановить его. Ильин улыбнулся, но не поправился.
Познакомившись ближе, мы часто с ним, при встречах, останавливались и беседовали. Когда я говорил о каком-либо совещании, он любил спрашивать:
— De qua re?[252]
Вообще в его речах латинские цитаты изобиловали.
Вспоминаю одно из собраний университетского совета; кажется, это было последнее перед прекращением автономии. Здесь было сказано несколько вообще сильных речей. Выступил и И. А. Его речь произвела глубокое впечатление, а говорил он прекрасно. Тогда я увидел, какой это замечательный оратор:
— В Московском университете запрещено преподавание истории…
Пауза. Обводит взором присутствующих. Трет слегка лоб:
— Это не сон?
Опять пауза.
Было видно, что в наших кругах И. А. Ильин является знаменем оппозиции советской власти. Слышал я, что его неоднократно арестовывали.
Но активного участия в жизни высшей школы он не принимал. Его оппозиция большевицкой власти носила индивидуальный и лишь теоретический характер. К тому же его деятельность сосредоточивалась в последние годы по преимуществу в ГИСе.
В 1922 году, в августе, после освобождения из внутренней тюрьмы ГПУ, перед высылкою, я проезжал в трамвае по Большой Дмитровке. В проходе стояло несколько молодых людей, быть может, студентов.
На тротуаре возле университета стоял и с кем-то беседовал И. А. в своей широкополой шляпе.
— О! Смотрите! Иван Александрович Ильин! Удивительно!
— А что?
— Да он на свободе! По моему впечатлению, он всегда должен сидеть в тюрьме.
Замечание характерное, свидетельствовавшее о репутации Ильина среди молодежи. Но говоривший был не совсем прав: Ильин уже был в списке высылаемых.
В эмиграции И. А. Ильин и сейчас играет виднейшую роль. Но об этом в следующем томе[253].
Покушения советской власти на разгром, в своих партийных целях, высшей школы усилились с 1921 года. Московский университет был перед глазами, на передовом посту. Он и подвергся сильнейшим ударам.
Лишенный в 1920 году автономии, Московский университет все еще оставался очагом свободной мысли и чистой науки. Он оставался также и рассадником общечеловеческой, а главное — внеклассовой, культуры.
Примириться с этим советская власть не могла. От коммунистов неоднократно приходилось слышать:
— Мы вам высшей школы не отдадим!
Провинциальные высшие учебные заведения (вузы), с их малочисленной профессурой, изолированные, подавленные материальной нуждой, — упорства в защите своей научной свободы проявить не могли. Сопротивление петроградской профессуры, при изумительной героической стойкости отдельных ее членов — особенно сияло своей непримиримостью с большевизмом имя знаменитого физиолога академика Павлова, — вследствие местных условий, в общем было значительно слабее, чем московской профессуры. Наиболее напряженная защита свободной высшей школы происходила в центре, в Москве. Во главе ее, как самая сильная цитадель, естественно стоял Московский университет, — старейшая и крупнейшая высшая школа России.
Нападение вызывало защиту, борьбу. В первую очередь это была борьба за спасение от разрушения наиболее угрожаемой цитадели — Московского университета. Во вторую, вследствие центральной арены, — борьба за спасение высших школ и научных учреждений России от превращения их в безвольные орудия коммунистической власти.
