2) Петроградский политехникум,
3) Петровско-Разумовская сельскохозяйственная академия,
4) Рабочий факультет имени Покровского при Московском университете.
По второму проекту предполагалось сохранить десятка три высших школ и т. д.
Конечно, мы отклонили свое вмешательство в дело сокращения числа высших школ.
Все же была образована при Главпрофобре (Главном управлении по профессиональному образованию), к которому уже были причислены все высшие учебные заведения, особая комиссия во главе с В. Н. Яковлевой для урегулирования разных частностей по судьбе высших школ. Комиссия разбилась на четыре отдела: университетов, высших технических, сельскохозяйственных и медицинских школ. В каждый отдел вошло по одному представителю Наркомпроса и по одному представителю профессуры. Мне, например, пришлось быть представителем профессуры в первом, университетском отделе; моим партнером от власти был В. П. Волгин.
Работа этой комиссии была уже неприкрытой комедией: все решали сами представители Наркомпроса, не советуясь с делегатами профессуры хотя бы из приличия.
Однако, чтобы спасти от закрытия более серьезные из высших учебных заведений, помимо проектированного использования на это местных средств, у нас возникла мысль о восстановлении платы за учение, чтобы покрыть этим путем хотя бы часть расходов на содержание.
Нам это дело казалось трудноисполнимым. Всякое обучение в советской России декретами было объявлено абсолютно бесплатным. В целом ряде своих статей в советской печати Луначарский распинался о невозможности взыскивать плату за учение. Этого-де никогда в советской России допущено быть не может! Он также низвергал всякие громы на частные платные школы… Это-де противоречит принципам коммунизма!
Вносить наше предложение в комиссию Луначарского пришлось мне. Считаясь с высказывавшимся им ранее, я начал осторожно:
— Мне приходится сделать, Анатолий Васильевич, предложение, которое, без сомнения, вызовет с вашей стороны сильные возражения…
Мы ожидали, что он возмутится, запротестует… Ничего подобного, он отнесся к изложенному мною проекту совершенно спокойно:
— Мы это предложение обсудим и разработаем в Наркомпросе!
Вскоре после этого действительно была вновь введена в советской России повсюду плата за обучение. А через некоторое время она достигла (для непривилегированных) таких уродливых форм, что бедное студенчество застонало. Этого уж мы никак не предвидели.
Так или иначе, но мы посодействовали спасению от закрытия ряда высших школ. Погром некоторых из них произошел уже после погрома нас самих.
Вообще же в основу своих преобразовательных планов Наркомпрос ставил поднятие роли предметных комиссий — своего рода маленьких совдепов. Мы против этого возражали, указывая на дефекты этого нововведения (см. стр. 436–437). Все же этот план Наркомпроса был проведен в жизнь.
Малоблагоприятное окончание для большевиков Генуэзской конференции все более сказывалось. Заседания комиссии назначались все реже, сам Луначарский заменял себя Покровским, с которым нам было работать слишком трудно и щекотливо. Один раз мы собрались на заседание, а ни Луначарский, ни кто-либо из Наркомпроса вовсе не явился. После оказалось, что Луначарский отменил заседание, а нас не потрудились уведомить. Перестали церемониться…
Если же заседание и происходило, Луначарский теперь держал себя с показным равнодушием, деланно-небрежно. По-прежнему все предлагал нам писать записки… Но мы их более не составляли.
Тогда, в своем совещании, мы решили, что тянуть эту комедию не стоит. Постановили прекратить наше участие в комиссии Луначарского.
Надо было объяснить наше решение власти. Мне было поручено составить об этом доклад. Я написал его в кратких, но энергичных выражениях[286]. Была избрана делегация, которая должна была вручить этот доклад заменявшему тогда Ленина, по роли председателя Совнаркома, А. И. Рыкову.
Опять на Костицына было возложено добиться этого приема. Добились его довольно скоро. Но — уже не в Кремле, а в реквизированном доме, на углу Моховой и Знаменки, где А. И. Рыков устроил свою резиденцию.
Нас пришло немного, только трое: Гулевич, Костицын и я. Остальные избранные делегаты сочли за благо не возыметь вдруг времени для переговоров. Боязливость все заметнее овладевала профессурой.
Следуя бюрократическому обычаю о способе выражать неудовольствие, Рыков долго продержал нас в приемной. Наконец, — вводят.
В сравнительно скромном кабинете восседает за столом Алексей Иванович Рыков. Рыжеватый, с козлиной бородкой. Сильно заикается, прихрамывает.
Прием — довольно сухой. Рыков уже познакомился с нашим последним докладом. Он высказывает нам свое крайнее начальственное неудовольствие по поводу решения «саботировать» комиссию Луначарского.
— Я вне-не-су это де-дело в Бо-бо-боль-большой Со-сов-совнарком… Пусть про-про-фессу-сура выбе-бе-берет своих де-делега-гатов!
Простился с нами более чем сдержанно.
