Решили немедленно же, раньше, чем разовьются иные события, созвать новое общее собрание. Чтобы парализовать покушения на внесение раскола молодыми врачами, решили провести его быстро, кратко, не давая развернуться прениям, в которых могли бы выявиться заявления против забастовки, и этим впечатление мнимой нашей солидарности могло бы быть ослаблено. Для этого решено было ограничиться одним только заявлением от имени делегации, и это заявление было возложено на меня.
Немедленно же разослали повсюду объявления о назначении нового общего собрания на понедельник.
На новое собрание сошлось около восьмисот человек преподавательского персонала. Впустили, кроме того, студентов. Явилась в полном составе красная профессура, сплоченной группой, под лидерством В. П. Волгина. Большая физическая аудитория оказалась переполненной до отказа.
Пока аудитория заполнялась, мы стояли около председательского стола. К нашей делегации подошел почему-то А. В. Кубицкий.
Поздоровавшись, я спросил его в упор:
— Правда ли, Александр Владиславович, что вы советовали студентам из комячейки напустить против меня чекистов?
Он покраснел:
— У страха глаза велики!
— Александр Владиславович, если б мной управляло чувство страха, мы говорили бы с вами не здесь, на виду, а где-нибудь в укромном уголке.
— Да, это правда! Вас в отсутствии храбрости упрекнуть нельзя.
С этими словами он юркнул от меня в сторону, так и не опровергнув факта.
Надо было начинать. В. С. Гулевич открыл заседание, предоставив от имени делегации слово мне.
Стараясь быть коротким, говоря чеканными фразами, я рассказал о посещении нами Цюрупы, о передаче нашего дела в комиссию под председательством Луначарского, о предоставлении профессуре права свободного выбора делегатов в эту комиссию. Закончил я так:
— Ввиду тех обстоятельств, о которых я доложил, и еще ввиду тех, которые известны делегации, но не могут быть доложены здесь, делегация предлагает собранию: отказаться от каких бы то ни было прений и прямо приступить к голосованию вносимой ею резолюции.
В резолюции говорилось: доверяя обещаниям, данным делегации заместителем председателя Совета народных комиссаров, общее собрание постановляет: возобновить занятия в университете.
Еще перед заседанием мы предупредили круги своей профессуры, прося об этом сообщить и остальным, чтобы не задавалось никаких вопросов и не предлагалось никаких поправок.
По первому из предложений выступил от имени красной профессуры один только Волгин: они не встречают препятствий к гильотинированию прений. Это, слава богу, наладилось.
Приступают к голосованию резолюции. Вдруг выскакивает С. Н. Блажко, отличавшийся неуместностью выступлений:
— Маленькую поправочку…
На него так зашикали и зашипели со всех сторон, что он с восклицанием: «А-а…» —
сконфуженно садится. Несколько человек наклоняются к нему с объяснениями.
Приступают к выбору делегатов в комиссию Луначарского. Большинством голосов избираются: В. С. Гулевич, В. А. Костицын и я[283]. Обратило на себя общее внимание, как дружно, прямо как по команде, вся красная профессура и пресмыкающиеся голосовали против меня.
В. С. Гулевич говорит заключительную речь. Он отмечает чувство общего великого удовлетворения по поводу того, что такое непривычное и несвойственное высшей школе явление, как забастовка преподавательского персонала, ныне прекратилось. Его прерывают шумными, по сигналу Волгина, рукоплесканиями красной профессуры.
— Но, — продолжает проф. Гулевич, — необходимо признать, что никогда и обстоятельства не были столь тяжкими и дававшими столько поводов к возникновению забастовки, как те, что ее вызвали.
Теперь — гром аплодисментов остальной профессуры и студенчества.
В этот вечер вновь засветились огни в зданиях университета. Жизнь в них возобновилась, занятия пошли полным ходом.
Началась, затянувшаяся на два с половиной месяца, деятельность комиссии Луначарского.
Из разных московских вузов было избрано по 2–5, всего около пятидесяти представителей. Получилась смесь политических настроений: от убежденных антибольшевиков до пресмыкающихся перед советской властью, вроде представителей Петровской сельскохозяйственной академии, и даже нескольких коммунистов — от московской Горной академии: ее ректор Губкин, геолог Архангельский, от Института путей сообщения переметнувшийся в большевизм ректор инженер Некрасов и т. п.
Еще перед началом заседаний мы сговорились, что образуем, для объединения тактики, свое совещание.
Первая наша встреча с властью, в лице Луначарского и старших деятелей Наркомпроса: Покровского, Яковлевой, проф. Классена и др., прошла под знаком ласкового к нам внимания и как будто бы даже желания идти нам навстречу. Один только Покровский сидел недовольный, хмурый, как туча: происшедшая история ближе всего касалась его лично. Впрочем, и на счет цены оказываемого Луначарским и компанией внимания никто из нас не обманывался.
