Мы поставили вопрос не специально об улучшении положения профессуры, а о бедственном материальном положении русской школы вообще. Однако, как только мы что-либо конкретизировали, Луначарский тотчас же просил составить об этом подробную записку для рассмотрения ее в Наркомпросе.
Сначала мы шли на его просьбы бона фиде[284], пока не увидели, что это лишь тактический прием: не обостряя отношений спорами, благополучно хоронить возбуждаемые нами вопросы в комиссариатских канцеляриях.
Наше совещание представителей профессуры собиралось каждую неделю в геологическом кабинете Московского университета. Председателем опять избрали В. С. Гулевича. Здесь мы предварительно обсуждали все поднимаемые вопросы, намечали линию поведения. Мы поставили дело так, что в комиссии Луначарского взгляд совещания высказывал только один его представитель, обыкновенно В. С. Гулевич как председатель. Этим парализовались споры пред лицом Наркомпроса и получалось впечатление даже больших единства и спайки, чем то было на самом деле.
Мера эта удалась. И вообще, несмотря на разносторонность политических взглядов участников, совещание все же недурно консолидировалось. Представители Петровской с.-х. академии от нас совсем отошли. Даже выборные представители — коммунисты явно не вели здесь партийной линии. Конечно, благодаря их присутствию, каждое наше решение или суждение становилось, кому о том знать надлежало, тотчас же известно. Но мы вели дело, считаясь с этой возможностью.
Секретарем нашего совещания был Г. Ф. Мирчинк, кажется — специалист минеролог, входивший в состав преподавателей Горной академии, где царил коммунистический дух. Он также нежно поглядывал влево, но общего тона не нарушал.
Тактика ректора этой академии Губкина, официально — коммуниста, мне до конца не была понятной. Во всяком случае, явно коммунистической линии он у нас не проводил.
Значение нашего совещания все возрастало. В нем, а не в комиссии Луначарского, предрешались взгляды и вырабатывались резолюции. К нам, на совещание, стали приезжать за директивами о тактике делегаты провинциальных высших учебных заведений, а также представители из Петрограда.
Очень трудно бывало с петроградцами. Они приезжали, участвовали в наших совещаниях, но большинство петроградских лидеров все же вело соглашательскую и примиренческую тактику относительно власти. Один раз я даже поднял, отражая воззрения нескольких единомышленников, в острой форме вопрос, считать ли нам себя солидарными с петроградцами, или, в интересах дела, нам и провинциалам лучше от них отмежеваться. Гулевичу, с его мягкостью и уступчивостью, стоило немалого труда смягчить остроту положения.
Особенно осложнилось дело, когда приятный советской власти профессор Залуцкий, ректор, кажется, политехникума, перешел, с благословения некоторых кругов петроградской профессуры, на службу в Наркомпрос. Петроградские представители, в особенности их «Нестор»[285] — проф. Д. С. Зернов, ректор Технологического института, настаивали на том, чтобы Залуцкий считался в Наркомпросе представителем всей русской профессуры, действующей там как бы по ее доверию, а следовательно и ее именем. Я против этого решительно возражал, указывая на то, что Залуцкий будет самым обыкновенным чиновником Наркомпроса. Несмотря на примиренческие попытки В. С. Гулевича найти какое-либо среднее решение, большинство совещания стало на мою сторону. Впоследствии так и вышло, как я предсказывал. Залуцкий не отличался от остальных служащих, и позже я с ним встретился в Берлине, где он участвовал в советской комиссии по закупке для России книг и разных приборов.
Вторым больным вопросом было поведение правящих профессорских кругов Петровской с.-х. академии. Время от времени опять возникал вопрос об ее бойкотировании.
Шли также и заседания комиссии Луначарского, сначала часто, потом все реже, и это имело под собою подкладку. Дело в том, что Генуэзская конференция успела уже обмануть надежды большевиков, и у них, собственно, не было уж повода особенно с нами церемониться.
Между прочим, Луначарский в комиссии поставил очень острый вопрос — о закрытии целого ряда русских высших школ. Общее их число в России превзошло к тому времени сотню, а вместе с рабочими факультетами, которые почему-то советской властью также причислялись к высшим школам, — пожалуй, и за две сотни. Содержать такую бездну высших школ стоило слишком дорого, и Наркомпрос надумал улучшить положение одних высших школ за счет закрытия других. Такая мера вызвала бы на местах большое неудовольствие, и в Наркомпросе придумали, считая, вероятно, это очень тонким планом, провести такую меру под флагом нашего профессорского решения, чтобы затем весь одиум за столь непопулярную меру, вместо Наркомпроса, лег на выборных представителей московской профессуры. Нам были представлены на рассмотрение два или три проекта сокращения сети высших школ. По проекту максимального сокращения на всю Россию Наркомпросом предположено было оставить только четыре высших учебных заведения, а именно:
1) Московский университет,
