— Вы знаете, что я недолюбливаю Стратонова. Но должен признать, что все дело с забастовкой он провел с большим достоинством для факультета.
И на том спасибо…
Повидать Ленина оказалось невозможным: он уже серьезно болел тщательно скрываемой от посторонних болезнью. Нам ответили через Костицына:
— Ввиду болезни товарища Ленина делегацию приглашает к себе в субботу заместитель председателя Совнаркома товарищ А. И. Цюрупа[279].
Отправились мы в фортецию большевиков — в Кремль.
Нас было четверо[280]. Перепугавшийся Д. Д. Плетнев уклонился под каким-то предлогом.
Проникнуть в Кремль было делом нелегким. Первый контроль — у ворот на Знаменке. В наружной будке сбоку чекисты осмотрели наши документы, снеслись с кем-то по телефону — действительно ли нас ожидают, и только после этого, снабдив пропусками, впустили в ворота.
Но это только кажущиеся пропуски… Внутри, против входных ворот, проход в двух местах, одно за другим, забаррикадирован. У барьера охранники проверяют наши пропуска. Только после этого попадаем мы внутрь Кремля.
По внешности здесь как будто и мало перемен. Только рябит глаза от снующих людей в форме красноармейцев, от кожаных тужурок мужчин и от девиц или дам ярко коммунистического типа.
Сопровождавший нас чекист подводит к бывшему зданию судебных установлений[281] и удаляется. Однако часовой у входа отказывается нас пропустить, несмотря на пропуски. С кем-то говорит по телефону… По лестнице спускается ком-девица, с бумажкой в руке. Что-то проверяет, испытующе нас осматривает. Очевидно, этот экзамен мы выдерживаем. Ком-девица приказывает часовому нас пропустить.
В приемной «зампреднаркома» ждем недолго, нас приглашают.
Хорошо обставленный кабинет. За богато убранным столом восседает бритый по-американски А. И. Цюрупа. Поднимается навстречу, здоровается; мы называем себя.
В стороне, за столиками, сидят две или три девицы, как будто занятые своим посторонним делом. Это — стенографистки, записывающие каждое наше слово. Об их роли нам нечаянно позже проговорился Луначарский, точно цитировавший по бумажке некоторые из наших фраз.
Глядя на Цюрупу, я вспомнил анекдот, ходивший в коммунистических кругах, о котором мне рассказал не рвавший связи с этими кругами В. А. Костицын:
А. И. Цюрупа заведовал Комиссариатом народного продовольствия — Наркомпродом, и, конечно, как и везде у большевиков, дела шли с большими дефектами. Кто-то из видных партийцев подал заявление в Политбюро:
— Прошу меня назначить комиссаром народного продовольствия, вместо Цюрупы. В деле этом я так же ничего не понимаю, как и он. Но он глуп, а я умен.
На этот раз Цюрупа ничем не дал повода говорить об его глупости.
После вступительного слова с нашей стороны, которое сказал, как председатель делегации, В. С. Гулевич, обладавший, как уже указывалось, удивительным талантом казаться приятным и симпатичным, говоря о довольно неприятных для слушателя вещах, заговорил, со своим галицийским акцентом, Цюрупа:
— Совнарком был неприятно поражен известием о забастовке. Власть и сама встревожена положением дел в высшей школе. Да, вы правы, конечно, оно серьезное… Это доказывается и фактом забастовки… Но только зачем, господа, вы это сделали? Если у вас что-нибудь неладно — ну, обратились бы прямо ко мне…
Он постарался бы уладить недоразумения. Совнарком уже занимался нашим делом и постановил немедленно же образовать смешанную комиссию из представителей Наркомпроса и профессуры для вырешения всех вопросов, вызвавших забастовку. Да, да, — конечно, под председательством Анатолия Васильевича (Луначарского)! Иначе нельзя…
— Но это, Александр Иванович, — говорю я, — профессуру не успокоит! Нам хорошо известно, как в Наркомпросе выбирают представителей профессуры. Там просто подбирают своих.
— Тогда я предоставляю вам право самим избрать своих представителей от каждого высшего учебного заведения в комиссию Луначарского.
— Можно будет в этом деле ссылаться на ваше разрешение?
— Конечно!
Для нас это было важным завоеванием. До сих пор советская власть не разрешала вообще свободно избранного представительства, в частности и в высшей школе.
— Но я очень прошу вас, господа: прекратите забастовку! И, пожалуйста, как только возникнет недоразумение, прошу обращаться прямо ко мне. Сейчас же…
Здесь А. П. Павлов, как человек не от мира сего, не выдержал общего стиля разговора:
— Профессора вовсе не все были за забастовку. Вот я, например, был против…
Мы на него покосились. Как он не понимает момента…
— И еще, что для нас было бы очень важно: как бы мы могли получить заграничную научную литературу!
— Сделаем, сделаем, — говорит Цюрупа.
Мы обещали при таких условиях постараться повлиять на прекращение забастовки. Если бы Цюрупа подозревал, что фактически молодыми врачами она уже сорвана…
При расставании Цюрупа, все продолжая казаться как можно полюбезнее, еще раз просил в случае осложнений обращаться лично к нему[282].
Теперь надо было выйти с честью из положения, не обнаружив пред советскою властью ни раскола, ни малодушия в среде профессуры.
