— Идите, — говорит, — идите, ей уже халат дали.
Я повалялся немного, чтобы там, внизу, понервничали, ожидая, потом зашлепал по холодной мраморной лестнице на первый этаж. Под лестницей была небольшая площадка, там стоял диван, от которого напротив узкий коридор в приемный покой. И вот, когда дошел я до дивана, по коридору, вижу, торопится молодая женщина в докторском халате, на груди видна желтая кофточка, руки распахнуты, словно для объятий, и, хотя я плохо вижу против света ее лицо, что-то странно знакомое в походке…
На какое-то мимолетное мгновение подумал я о Милене и остановился, чтобы дать женщине пройти. Она тоже остановилась. Лицо, глаза, улыбка — Миленкины, но зачем волнистые кудри, белый медицинский халат, докторская шапочка, торчащая из кармана?..
— Ты?! — шепчу я.
— Ты?! — повторяет она.
Все захолонуло в груди, сжалось, и вдруг с такой силой рвануло меня к ней, что в сторону куда-то отлетели и потерялись тапки-шлепанцы, она вскрикнула и, неловко приседая, кинулась ко мне, будто я падал и она ловила меня.
— Милый, милый, — шепчет она, а я совсем не вижу ее глаз, они затянуты поволокой готовых вот-вот покатиться слез.
Я обнимаю ее, слышу тонкий запах ландыша от волос, чувствую, что это она — здесь, в Горьком, рядом со мной, и ее тонкие теплые пальцы на моей шее, а я не верю себе…
Мы сидим на диване друг против друга, между нами пачка чистых конвертов и шоколадная плитка с черным пингвином на голубой обертке. У пингвина неожиданно красные, как у гуся, лапы. Я придвинул к ней шоколад — «Пополам!», а о конвертах спрашиваю:
— Зачем это?
— Чтоб писал!
Оказывается, она встретила мою мать и та сказала ей, что я болен, на операции. Милена не поверила в аппендицит, взяла на фабрике отпуск и вот примчалась.
— Да даже если и аппендицит, — говорит она так, будто отвечает на чьи-то возражения, — я все равно решила ехать. Представляю: один-одинешенек тут, без друзей, тоска, скука. И мне, главное, ничего не пишет!..
«А написал бы — так ты, может, и не приехала бы!» — думаю про себя.
Я беру в руки конверты, улыбаюсь и виновато и довольно.
— Ладно, — говорю, — теперь буду писать. Только второго аппендицита уж не будет.
— И не надо!..
Она садится ближе, теперь ее колени касаются моих ног, и я почему-то краснею, а она протягивает руку к моей щеке, шепчет:
— Небритый…
— Небритый.
— Можно я тебя поцелую…
Мне тоже хочется сказать: «Нет, лучше я тебя поцелую», но вместо этого я неловко обнимаю ее за шею и… лампочки качаются в глазах…
Сплошным недоразумением кажется синий бумазейный халат на мне, белая докторская шапочка в ее кармане, обтянутый саржей диван и вся эта пронашатыренная, продезинфицированная больница.
После выписки из больницы Горький на несколько дней стал нам родной крышей.
Я остановился в общежитии речного училища, а Милена — у какой-то дальней-дальней родственницы. Она жила на тихой, почти деревенской улице на берегу Волги, рядом с обвалившимися и замшелыми стенами старого монастыря, где размещается теперь сельхозучилище механизации.
Это была негромкая трудовая окраина Горького. Жизнь здесь начиналась рано, едва занималась заря, когда пассажирские теплоходы на рейде и у причалов еще светились неяркими, как бледные звезды, огнями и трамваи еще не будоражили сон улиц своими пронзительными звонками. В эту пору малиновые отблески предрассветного неба красили воду, и издалека просматривалась тонкая ровная межа на стрелке, там, где сходились и долго, не смешиваясь, шли воды Оки и Волги. В эту пору, когда вместе с лаем дворняжек начинали простуженно чихать, удаляясь от берега, моторные лодки рыбаков, мы с Миленой брали неповоротливый хозяйский «кунгас», она садилась на весла, и шли к узкой протоке намывного острова, чтобы там искупаться, наловить быстроногих раков, позагорать.
Она следила за мной, как за ребенком, чтобы не бегал, не прыгал, и даже на берегу позволяла нести только одно весло. Переубедить, что опасения за мое здоровье и все ее строгости напрасны, Милену было невозможно.
— Что ж ты думаешь, — говорила она обиженно, — я приехала сюда, чтоб ты надорвался?! Я тебя беречь должна. И не спорь, не спорь, не спорь! А то уеду!..
Перед вечером мы ходили в кино, потом бродили по набережной, по Откосу, заходили в кафе или смотрели на белые, как облака, паруса вольных яхт, на стремительные трехвесельные байдарки, на крикливых прожорливых чаек, и от всего этого рождалось в душе ощущение полноты жизни, какой-то даже избыток счастья, словно сама Волга расплескивала его по берегам… И сладко щемило в душе от сознания того, что вот кончатся наши отпуска, мы опять разъедемся, но нам будет хорошо и мы будем много и красиво работать, и встретимся мы опять счастливыми, молодыми, и так будет всю жизнь…
— А ты переплывешь Волгу? — спросила она однажды и посмотрела на меня оценивающе, точно не знала, как я умею плавать, точно вообще виделась и разговаривала со мной впервые.
— На одной ручке или без?..
— Да нет, так…
— Я бы океан переплыл, если бы ты стояла на том берегу.
— Хвастунишка, — усмехнулась она. — Ты бы поплыл… И за что я тебя люблю?!.
