…Я старался найти, понять для себя то мерило, с каким подходила Милена к людям. Иногда мне казалось, что многие слова ее о Семене можно отнести к Тимофею Колобову. В чем-то Колобов оставался непонятен, и это злило. Зачем он упорно тянет меня в редакцию? Он, кажется, хочет приучить меня к маске Волнова, а ведь это совсем ни к чему. Я не охотник до славы, да и Милена сказала бы, что это не мое дело. Уверен! Странный народ эти газетчики и журналисты. Они уверены, что почти каждый, взявший в руки перо, может сравняться с ними. Оттого ли, что самим ремесло дается легко, или другая есть причина? С одной стороны, понять их можно: до газеты у каждого была другая специальность, а потом вот освоились и неплохо вроде получается, а?! Если б и у нас так было: подержался за штурвал, а тебе сразу — да ты штурман природный! Иди на корабль, жизни без тебя нет!.. А и с другой стороны поглядеть — как не понять Колобова? Газетка маленькая, город наш вроде бы и не так уж знатен, чтобы, положим, газетчики рвались сюда работать, тут даже знаменитых комсомольско-молодежных строек пока нет, а ведь Тимофею кадры нужны, кадры!.. Вот он и думает: штурман пока к делу не пристегнут, так дай-ка возьму его на прицел!.. И Каплик, кажется, намекал на это… Но нет, Колобов, я тебе все-таки скажу, что плох тот штурман, за которого кто-то прокладывает курс!..
…Позвонила неожиданно Галушка — оказывается, неприятная новость: Колобов прочитал мой очерк о Евдокии Дмитриевне и, забрав материал, куда-то уехал.
— Ну и что? — спрашиваю я. — Ты думаешь, на свалку повез?!
— Нет, я решила, что он к тебе…
— Зачем?!
— Может, не понравилось что… Заставит переделывать.
— Ясно, Светка, ясно… Ты всегда была такая заботливая… Сама в таких случаях что делаешь?
— Я бросаю в корзину, ведь Тимофей зря не скажет!
— Тогда чего же ты сейчас беспокоишься?!
— Так ведь я знаю Евдокию Дмитриевну! Очерк-то хороший, жалко…
— Значит, внутренние противоречия… Ну, матери на растопку годится.
— Ты ничего не понимаешь!
— Вот это да — в самое яблочко попала.
— Я тебя предупредить хочу, попросить…
— О чем, еще темка?! Я думаю, хватит с меня!..
— Нет-нет… Ты не кипятись, не ругайся с Тимофеем, ладно?! Пусть он выговорится, выбесится, остынет, а потом уже соглашайся с ним или не соглашайся — твое дело.
— А я сейчас приготовлю ковшик с водой. Как только твой Тимофей Иванович зашипит…
— Ладно, Волнов, я предупредила, а ты смотри! Но лучше помолчи сначала, ты ведь его совсем не знаешь…
Эх, Светка, хоть ты и не называешь уже меня по имени, а все Волновым да Волновым — вслед за своим Тимофеем, тебя ведь так легко успокоить, если уж не переубедить.
— Слушай, Свет, — улыбаюсь я в телефон, — давай поговорим по душам?
— Ну что еще?!
— Скажи мне откровенно, он хороший?!
— Хороший…
— Человек?!
— Человек.
— Какой человек?!
— Русский, какой же еще!
— Неужели ты думаешь, что два русских не найдут общего языка?!
— Правильно, найдут, если они умеют слушать.
— Ну вот и прекрасно, я тебе позвоню, как только мы договоримся.
— И если не договоритесь — тоже?!
— Ладно, будь!..
…Между прочим, насчет умения слушать Светка верно подметила. Милена писала об этом. «Главное, — считала она, — относиться к человеку без предубеждений. Вот у нас на фабрике кладовщик — неприятная личность на первый взгляд. Зовут его Кривым. У него на глазу нашлепка, сам синюшный весь, как с перепоя, говорит мало и голос тоже такой, брюзгливый… Приносишь ему с конвейера ящик обуви — он, мало того что каждую пару пересчитает дважды, еще в руках повертит, обсверлит глазом, а ботинки уже ОТК проштампованы. Говоришь ему: «Быстрей надо, дядя Вась!..» А он: «Не к спеху, не быть бы смеху…» — и копается до тошноты. Потом стали говорить у нас, что женская обувь пропадает, многие, конечно, на Кривого думают. После этого совсем неприятно идти к нему. Придешь — молчишь, скорей бы накладную подписал.
Я как-то оставила ему ящик, пошла на обед, не стала ждать, когда он все перекопает, а он вдруг заявляется в цех, приносит пару мужских ботинок и еще одна туфля женская.
«В чем дело?» — спрашиваю, а сама дрожу, предчувствую гадость.
«А у тебя, — говорит, — в ящике пара ботинок лишняя. Возьми, с другой партией сдашь».
«А туфля тоже моя?»
«Нет, в ей стелька отошла, контролеры недоглядели…»
Ушел он, я мастеру своему говорю:
«Кривой-то — чудной какой-то!..»
Она мне:
«Дядя Вася самый честный человек на фабрике. У него и с одним глазом промашки не бывает».
Я и сама не заметила, как стала думать о нем лучше. Нашлепка на глазу перестала быть отвратительной, оказалось, у него и почки больные — все из-за ран и контузий с войны. Теперь, когда приходила к нему, хотелось самой сказать что-нибудь ласковое. А что скажешь?
«Ну, дядя Вась, посчитаем ботиночки? Посмотрим, не отошла ли подметка, не распустился ли шов, а то ведь на ОТК только надейся… Люди же потом скажут…»
«Посмотрим, дочка, посмотрим, — отвечает он. — Давай мне пару, а ты другую смотри…»
