Вроде бы ничего не произошло между нами, мы только стали лучше понимать друг друга и уже как бы друзья… А ведь ему тоже что-нибудь не нравилось во мне. Например, короткая юбка, или мой недовольный тон, настырный голос…
От симпатий или антипатий удержаться трудно, но исходить надо из общих взглядов, единомыслия, я бы даже сказала — единодействия… Трудно, но я должна научиться этому…»
…Откладываю тетради. Мысли мои возвращаются не к Тимофею Колобову (теперь он, если Светка угадала его замыслы, едет ко мне) и даже не к Светке, хотя в последнее время она уж как-то очень подчеркнуто заботилась обо мне. Я думаю о Семене — спокойно, если не насмешливо, а ведь раньше, встречая имя его в Миленкиных записях, переживал, как если бы речь шла о его встречах с Миленой. Ревность была?! Что же изменилось? Или успокоило то, что он бессилен теперь причинить мне обиду, зло?! Или появилось сознание превосходства над ним?! А может, только теперь до меня дошло, что приговор Семену был вынесен Миленой задолго до того, как я успел обидеться на него?!
Наша дружба с ним угасала незаметно. Я уходил в плавания, писал ему редко и мало, он не искал большего. Однажды в Москве встретил его с наивно-восторженной девчонкой, и он шепотом сказал мне, что скоро женится. Она была москвичка, студентка.
«Тоже медик?» — спросил я.
«Нет, физик, в МФТИ учится!»
Он говорил с почтением, благоговейно, и я невольно подумал тогда, что почтение это не к девочке, а к ее институту, даже в сокращенном названии которого было что-то внушительное, строгое и серьезное. Все-таки радуясь за него, я простил тогда все обиды. И не мог понять, почему, женившись, он предостерегал Милену от увлечения «прежними школьными товарищами». На что он намекал? Чего, собственно, добивался?!
Или боялся, что я как-нибудь напомню Милене о том анекдотическом случае с колбасой, которую сперли у меня в походе? Но ведь Семен однажды сам признался, что знал, кто это сделал. Я, конечно, возмутился:
«А что ж ты не сказал?!»
«В той обстановке?! Далеко от города, на диком озере, в камышах?.. Они, к примеру, могли устроить темную…»
«Да мы б им, знаешь?! Ты что, испугался?»
Скажи он «да», я бы поверил, плюнул — и дело с концом! А он:
«Ты подзабыл, в каком мы находились обществе? Там была и та, которую называем «дикаркой». — А дикаркой он называл Милену. — Шумиха могла показаться ей некрасивой. Сознайся, не подумал ты о последствиях…»
Возможно, он прав?..
В следующий мой приезд в Москву я вез Семену сто рублей, долг. Случилось же так, что первым я встретил в Москве его брата, да по наивности и сказал тому:
«Семен брал у тебя деньги для меня, так вот, возьми, спасибо».
«Что ты?! Семен пошутил! У него своя сберкнижка. Когда туго — бегаю к нему занимать…»
Значит, поопасался Семен. А еще говорил тогда: просил у брата двести, он дал только сто!..
Семен с блеском защитил диплом, получил направление в исследовательский институт и весьма гордился этим.
А мне это было непонятно.
«Как же так, — спросил я, — ты ведь мечтал об операционной?»
«Мечты, мечты! Благие звуки!.. — говорил он патетически и в то же время снисходительно — для меня. — Потрошить человечиков — не мой профиль. В конечном итоге — малоперспективное дело, если хорошо поразмыслить. Представь: я — и в роли мясника над вонючей брюшиной!.. Бр-р-рр!.. Не по мне, не по мне… Не по нам, правда?! — поправился он, заглядывая в глаза своей покрасневшей спутнице. — Природа более благоразумна!.. Ты ведь не книжный червь, поездил, повидал, должен согласиться: гнилому — гнить, живому — жить! Стоит ли вмешиваться в извечно справедливый принцип естественного отбора?! Природу, брат, не обманешь!.. Она хитра. Хитрее нас с тобой…»
«Что же остается вашей светлости?!»
«Тоже хитрый вопрос, коварный… Но я отвечу: разве ничего не значит философское осмысление наших проблем?.. Или хотя бы исследование практической целесообразности того же закона естественного отбора…»
«Ну, эту проблему, я вижу, ты уже решил!..»
«Не болей, старина, не болей, это главное! Тогда вопроса не возникнет…»
Не знаю, шутки ли то были… Я скоро простился с Семеном и его спутницей, хотя и не с легким сердцем. Видимо, права Милена…
Интересно, что главный опекун мой по газете не Светка, а назойливый Слава Половинкин. Может быть, Тимофей Колобов считает, что Слава мне больше всех приглянулся?! А тот не церемонится, звонит, когда хочет: приезжай скорее, есть дело!..
Приеду — во дворе перед редакцией, как по заказу, уже урчит «газик». Слава выбегает навстречу с папкой, кричит:
— Э, здравствуй, старичок!
— Здравствуй, старикашечка!..
Его всегда, по-моему, бесит этот «старикашечка», но и от своего «старичка» он не отказывается.
Прилипчивый Слава уже провез меня по всей области. То на молочнотоварную ферму — сливками угощал, то на птицеферму — показывал, как глотать целиком сырые яйца, то в «квасное кафе» завернули — там столы, табуретки дубовые — все без гвоздей, на шипах. «А квас-то!.. А дуб-то — мореный!..» Квас был действительно хорош, из бочонков, на выбор: с медом, с изюмом, с хреном… То возил на пасеку, на лесопосадки…
