— Давай же руку!.. — повторяет она капризнее, легко и незаметно поворачивается, готовая умчать меня в этот вихрь, в эту пеструю от множества людей кутерьму, в голубой, высвеченный прожекторами ночной простор!..
Я снимаю варежки, подаю одну руку, другой машинально вытираю нос и, набрав в грудь морозного воздуха, прыгаю, как будто с высоты и без парашюта…
Ничего не помню сначала.
Потом вижу, что ноги мои разъезжаются, я мешаю Милене и, как-то странно, не огорчаюсь, а ликую внутренне, оттого что разучился кататься. Она вытягивает руку, чтобы не потерять меня, и что-то хочет сказать, и боится, и смеется, а мы все быстрей и стремительнее врезаемся в толпу, с замиранием сердца предчувствуя неминуемое столкновение, свалку, падение… Но скорость как будто вбирает нас в себя, и мы идем с ней красиво и ровно, конек в конек, и уже ничего не боимся, лавируем среди пар, и догоняем кого-то невидимого там, впереди, за следующим, нет, за следующим, еще за следующим поворотом!..
В каком-то обаятельно-странном азарте, на вдохновении вырываемся на короткую дорожку, где и народу мало, и скорость выше всяких границ, и сами коньки ликуют, точно сердца, и как-то ненароком поправленный ею шарф вдруг падает мне на шею, и мы несемся будто что-то одно, неразрывное, неясное, бесконечное. Она берет крепче мои пальцы, пожимает руку, и я, только минуту назад потерянный, одинокий, а теперь самый счастливый из этих тысяч на стадионе, отвечаю стеснительно, робко, а потом горячо, до боли, и она тоже отвечает мне, изо всей силы, и как будто нет и не будет конца ледяной дорожке, раскручивающейся куда-то вверх…
И уже где-то на самом верху слышим музыку, текущую к нам снизу, словно из отворенного окна:
Мы слушаем, и кажется, она хочет сказать, что это ее любимый вальс. А другого, лучшего в ту минуту нельзя было придумать, потому что:
Сыплются, падают и кружат голубые снежинки. Падают ей на шапку, на волосы, на шарф, на мою вывернутую наизнанку фуфайку с белыми рукавами, на ее красный, как шапка, свитер, на руки, которые сжаты у нас так сильно, что мы не чувствуем своих пальцев. Крупный теплый снег похож на осенние листья, шуршание льда под ногами тоже напоминает осень, и ощущение давно ожидаемого счастья так велико в нас, что мы незаметно и все громче начинаем петь:
Ее теплый, пахнущий ландышами шарф будто до сих пор у меня на щеке.
Надо ли говорить, что мы не видели, как окружали нас и звали домой ее подруги, как дергал меня за руку Семен, что-то кричал и показывал на часы, как обиженно и зло отъезжали они от нас, как все единодушно решили не дожидаться нас со стадиона, как с каким-то непонятным, необъяснимым упорством договаривались они объявить нам бойкот, не здороваться, не разговаривать с нами и — никогда больше, никогда не звать нас на стадион, держать в глубокой тайне от нас все культурно-массовые мероприятия.
Правда, из замыслов этих ничего не вышло.
Потому ли, что тихая Светка Галушка одна из всех сказала о нас:
— Я тоже завидую им до кончиков ногтей, но почему же не здороваться?!
Или потому, что наутро всех больше занимали задачки по алгебре, переводы по немецкому, а мы с Миленкой ничем не выдавали себя, разве только иногда торопливым взглядом выражали, как хорошо было в последнюю мартовскую ночь на синем от света и музыки стадионе.
Последняя запись в Миленкиных тетрадях — как будто последнее, прощальное письмо ко мне:
«Милый мой, родной!
Я знаю, ты днями приедешь, мы опять увидимся и — как мне хочется, чтобы мы никогда не расставались! Никогда, слышишь! Я слаба и измучена. У меня нет сил! Неужели тоска может так иссушить?.. А я думала, что я сильнее…
Или все это потому, что наступили последние мои каникулы?! Мне нечем занять себя. Конспекты заброшены, экзамены сданы… Мне теперь осталось одно: ожидая тебя, ковыряться в собственной душе, чего я страшно не люблю, психологизировать, благо чему-то я научилась…
Нет, глупости, глупости, чепуховина…
Я просто устала, измучилась, истосковалась по тебе. Я буду трепать тебя за вихры, что ты не приезжал так долго! Неужели нельзя быть штурманом на суше, рядом со мной?! Тогда забери меня к себе! Я буду у вас поварихой, коком, буду ходить со шваброй по палубе, убирать ваши каюты и делать все, что прикажет боцман, капитан или… штурман.
Почему я такая непутевая!.. Почему не могу стукнуть каблуком и приказать: будьте у моих ног, сударь!..
Знаешь, я завилась. Новая мода: распущенные волосы, не очень длинные… Светка говорит, такая мода была до войны. И мать смеется: со старой карточки мою прическу сдула!.. Ну и пусть! Зато волны совсем как морские, тебе понравится!
Скорей бы!
