Я вспомнил, что в наших деревнях цвет этот, ярко-фиолетовый, называют буксиновым. И в этой озвонченной неправильности от фуксинового есть какая-то особая, непередаваемая прелесть.
А гроза распалилась до полуночи.
Наутро, при солнце, я увидел, что темная от дождя земля под яблоней усыпана янтарно-зелеными яблоками. И мне подумалось, что яблоки — застывшие слезы, вырвавшиеся во вчерашней схватке, крупные, круглые, потерявшие связь с родным.
Маковый цветок под деревом надломился, последние соки еще текли к нему по тонкой, невысохшей кожуре. И из последних сил, в последний раз поворачивал он тонкую шею к солнцу, сгорая в своем буксиновом пламени.
«Придет или не придет?» — загадала бабка Настасья о зяте. Она сдоила корову, отужинала и не легла спать, как обычно, а стала ждать Любку. Кроме нее, внучки, некому бабке поведать свою кручину.
К старости предчувствие редко обманывало Настасью. Вот и сейчас не желала она позднего гостя, а сама подсыпала в дубовую солонку до краев соли и ставила на стол с тихим благословением, с улыбкою, с твердой памятью того, что соль хоть и зубы ломает, а вкус ласкает.
На крюку над столом зажгла Настасья лампу. Кажется, все дела поделала. Нет, не все… Босая, прошлепала она по широким и белым, как льняные рушники, половицам. Подвинула от окна к простенку табурет, с оглядкой встала на него, боясь пошатнуться. Подтянула вверх гирьку ходиков, потом, подумав, перевела вперед стрелки, чтобы было попозднее и чтобы поскорее пришла Любка.
Чтоб утолить тревогу, засветила она еще и лампадку. День хотя и будний, бабка не пожалела деревянного масла и теперь крестилась на темноликие образа, проглядывавшие из почерневших окладов, едва озаренных огоньком светильника. Молилась Настасья скорее по обычаю, но привычке поговорить с богом, может, в кои-то веки раз и услышит ее.
— Господи, охрани, помилуй мя, господи!
А думала сама о другом, о жизни. С открытого настежь окна она подняла невзрачную застиранную гардину, присланную ей позапрошлый год дочерью, и высунулась на улицу. Вечерняя зарница всколыхнула окрестную темь, осветила Настасьино лицо. Несмотря на морщины, кожа у бабки была светлая, только от волнения под глазами у нее синеватые мешки.
Сумерки плотно обняли землю, тяжелее стал воздух. Сильно парило. На лугу, за речкой, печально пилил свою песню коростель. За погостом глухо и не часто, будто распугивая темноту, куковала кукушка. Листья на молодых яблонях в палисаднике обвисли, слабый ветер почти не трогал их. Серая кошка Марья неожиданно прыгнула с завалинки на подоконник. Мурлыча, потерлась мордой о бабкино плечо, мазанула пушистым хвостом щеку и губы. Настасья потеребила сухими пальцами нос и, причмокивая от пряного, по-медовому свежего запаха семенной свеклы, цветущей через стежку под окнами, увидела зарницу.
— Должно, и правда дождь будет. Дай-то бог, а то земля калянеет…
Хотела сказать, что и урожай при дождике будет хороший, но забыла, прислушиваясь к шуму на улице. Донеслось гудение машины. Оно приближалось, и все у бабки внутри холодело и замирало. «Должно, едет!» — решила она и растерялась, не зная, куда деться, за что взяться. А гул моторов (бабка уже различила, что машин две) приблизился к переезду на речушке, там сделался ровнее, тише и как-то незаметно пропал. «Должно, не он, а может, уехал?!» — подумала она и испуганно встрепенулась на стук калитки. За кустами мелькнуло белым пятном платье, значит — Любка, и Настасья облегченно и слабо передохнула.
Любка городская. Она каждое лето приезжает в деревню, привозит бабке от своей матери поклоны, гостинцы. Рослая и крепкая, стриженная под мальчика, Любка рыжа лицом и волосами, в мать удалась. И характер у нее под стать материному: вспыльчивый, своенравный. Но бабке кажется, что Любка добрее своей матери, уступчивее и отходчивее. Настасья постоянно ворчит на внучку, особенно ругает за то, что та каждый вечер повадилась «на кино». Ругается бабка незлобиво, скорее по привычке: ведь и сама была молода, любила вольницу, ведь и ее самое пилила мать, не давая свободно шага ступить. Да и то сказать, в давние-то времена хозяйство поболе было, забот в доме на старых и малых — на всех с избытком хватало. «Ругань не что, — думает бабка, — к платью не пристанет», — а сама не забывает подставлять Любке кубаны со сметаной и будить чуть свет, посылая то на прополку, то за травой, или, когда подходит очередь, пасти коров. На бабкину трескотню Любка не обращает внимания, иногда только, ради смеха, огрызнется, зато все работы справляет с толком, так что Настасья довольна ею.
Вот и сейчас бабка, похожая в своей по-старинному длинной оборчатой темной юбке на индюшку, неразборчиво поругивая Любку, засеменила в чулан.
— Ну, завелась уже, — уныло сказала Любка с порога, пропуская Настасью в сенцы. — Опять двадцать копеек жалко, а нас сегодня механик за так пустил!..
