Еще целых три дня. Куда себя дену… Не хожу ни в кино, ни на танцы… Хочу к тебе. Вот возьму и уеду в Москву, сяду где-нибудь в кассовом павильоне вокзала и буду ждать, когда ты придешь компостировать свой билет. Я обниму тебя сзади, и ты ни за что не угадаешь, кто это!.. Нет, угадаешь: запах ландышей выдаст…
Как ты там без меня?
Неужели можешь?! А бывает минута, когда ты совсем не помнишь меня? Это же страшно, если бывает! Я хочу быть в каждой твоей клеточке, в каждом нерве, раствориться в капельках твоей крови, чтобы всегда быть в твоем сердце. Я не дам ему стареть, я никогда не позволю ему остановиться: пусть оно стучит и стучит, и я буду в нем жить, и жить, и жить…
Бесконечно!..
Я немножко хандрю, мать ругает меня, по это пройдет сразу!..
А куда мы пойдем в первый вечер?
В парк… Ну конечно! — на берег Орлеи. Ах, какой букет мы набрали бы там с тобою, если бы сейчас была осень! Багряных кленов, золотистых лип! И обязательно зеленых тополей в крапинку…
Ты только не хандри, слышишь, никогда не хандри, чтобы мне всегда было весело…
Скорей бы в твою кругосветку!..»
Рассказ матери Милены:
— Она, верно, неделю целую сидела дома, никуда не выходила. Как ляжет с утра на диван, так и лежит, не спит, не читает, все думает, думает…
Белье отнесет в прачечную, за хлебом сходит и думает… Спросит:
«Мам, тебе не помочь чем?»
«Нет, дочь, я сама».
«А то давай?!»
«Нет, ты устала с экзаменов, отдохни».
«Ну ладно», — скажет и опять лежит.
А как тебе приехать — в этот день похорошела. Надела свое любимое платье сиреневое с кисточками, в нем и похоронили, причесалась, говорит:
«Мам, я такси возьму. Так быстрее».
«Возьми, — говорю. — Жалко, что ли, прокатись».
«Я уже заказала. Сейчас подъедет».
Машина подошла тоже сиреневая, как по заказу, она села, поехала на вокзал встречать. А потом сообщают: перед вокзалом, на повороте, такси в лесовоз врезалось. Стекла разбились, шофера поискалечило, а ее сразу, в висок ударило. «Скорая помощь» тут… Говорят, минут десять еще жила, сердце билось. Ничего не говорила, только улыбалась, так и отошла…
И погибла наша дочечка, родная наша былиночка, и остались мы теперь одни. Нет у нас теперь никого на свете. А я жду: вот она придет, вот придет. А то голос ее приснится, вроде: «Мам, открой! Что ж ты мне дверь не открываешь!..» Я встану, пойду в коридор:
«Дочь, ты, что ль?!»
Открою, а там черно, нет никого, и ветер воет. Я поплачу, а батька мне говорит:
«Спи, дай, что ль, душе покой…»
Я лежу, каждую ночь слушаю, не позовет ли опять…
А она больше не приходит, видно, успокоилась там…
Приду на могилку, и слез нету. Зову-зову, не откликается.
И хоть бы мне поскорей с ней увидеться…
После дождей, ливней, когда глянуло ненадолго солнце, просохли тропинки, я набрал осенних листьев и отнес на кладбище. В последний раз выкурил там я мою трубку с головой Мефистофеля.
И с окраины города — с кладбища, от ее могилы, я поклонился родному краю, родному небу и земле, праху ее поклонился — низким, земным поклоном.
И знаю теперь, где бы я ни был, какое бы лихо ни пришлось пережить, труднее не будет. И горькая память этого лета уже никогда не изгладится во мне, и от горьких воспоминаний о нем станет мне легче. И никогда не оскверню я земли, вспоившей и вскормившей меня, поставившей на ноги, с материнским благословением отпустившей меня в нелегкую дорогу…
Земной поклон тебе, родина, и ныне, и присно!.
…Я уезжаю. Поезд уносит меня на восток. Стучат колеса, и где-то в дреме видится мне тот иссушающе жаркий летний день, когда уже без Нее разразилась первая проливная гроза.
Тучи собирались над землею недолго. Кто-то невидимый сменил голубой фильтр неба на черный, свет померк, и порывистый вздох ветра прошел над землей.
Я стоял в это время у окна. Жалел, что не вижу разыгрывающейся бури, но и то, что осталось мне увидеть, нескоро забудется в памяти.
Перед глазами молодая раскидистая яблоня…
Мы привыкли, что девушек сравнивают с березками. И, правда, в березах много женственного, девического: и лирически настраивающий белый ствол, и густая волнистая крона, так похожая на распущенные волосы, и какая-то скромность во всем облике, точно наивная сельская девчушка вышла на луг с цветами. Романтично и верно подмечено, и немного надо воображения, чтобы уловить сходство, оправдать сравнение…
А перед моими глазами стояла яблоня.
Ее не сравнишь с девушкой.
По вот ветер полыхнул языком по веткам, поднял их снизу, почти с земли, и завернул, как подол зеленого платья… Женщина торопливо кинулась поправлять его — так и ветки яблони, упругие, сильные, как руки, одергивали назад подол, изгибались и выворачивались, не давая озорничать ветру. Под яблоней, совсем как ребенок, вытянув тонкую шею, стоял рубиново-красный, с нежно-фиолетовым румянцем мак. Тонкий и нежный, растерянный, не зная, куда спрятать себя.
Яблоня по-женски ласково и безутешно укрывала его.
Ветер пронесся, мгла сделалась еще гуще, и, словно в предчувствии ночи, мак торопливо угасал, складывая свой венчик.
