Был в ремесленном училище, да там не столько учился, сколько с дружками по забегаловкам и барахолкам околачивался. Бывало, что останавливали они ночью прохожих, отбирая кошельки и снимая редкие в те поры часы «Победа». Попадался в милицию — и один, и со всей братией, но люди встречались добрые, верили слезам, отпускали. Пожалуй, не миновать бы ему отсидки, да в армию призвали служить. А корешей его всех пересажали. С тех пор Михаил и поумнел. С прошлым, как говорил, «завязал начисто» и разрешал себе «только честным способом зашибать копейку». Но без оглядки и тут было нельзя. Поставил себе дом крепкий, а нервы сдали; подлечишься рюмашкой — голова вроде и посветлеет. Вот только жена норовистая. Как сама — так на что попадя деньги тратит, а на водку дуре жалко, и вообще — сатана. Электропила. Дрель!..
Михаил сильно, как легавая, потянул воздух и, берясь за стакан с самогонкой, решил, что если бабка толк в хлебе знает, то поймет и его, не ошибется.
— Пей, пей, и закуси хорошенько, — бабка придвинула ему под руку сало.
Зятек осушил стакан залпом, чмокнул, крякнул, набирая полную грудь воздуха, и сказал бабке:
— А хлеб у тебя хороший, мать. У нас в городе такого не пекут. Вон, припер я тебе десяток буханок.
— Ешь, милый, ешь на здоровье. Хлебушко свежий, утрешний. Бог даст, и в нонешнем году урожай задастся. Тогда и жито соберем, и на самогоночку будет. Все с земли, милый, с земли.
— А как этот год картохи?
— Да вот пошли теперь, пошли. Мы с Любкою протяпали их, а то трава прямо задушила. Да и сухмень — сушит прямо все! Без сорной травы хоть на росах наберутся влаги картошки-то, а какие уж зацветают — те окучиваем. Урожай будет — и вам в город соберем, насыпем машину, чем есть поделимся.
Михаил слушал внимательно, но то ли снисходительная улыбка осталась у него на лице, то ли выражение довольства и превосходства над бабкой от выпитого самогона застыли на губах и не проходили. Настасья заметила это и подумала; «Хи-ит-рый. Ишь, хитрина в нем так и сидит, так и играет».
Зять воткнул тонкую, изъеденную ржавчиной и временем вилку в картошину с голубиное яйцо и поднял над столом, чуть в лампу не ткнул. Спросил:
— Почему у тебя картошка мелкая, а?!
Настасья смутилась, развела руками, не соображая, что ответить. А он и не ждал ответа. Откусил головку лука, сунул картошку за щеку, зачавкал.
— А крупную ты дочери сплавила, в город, да?! Жизнь там у нее чижолая?! То-то! А дочь твоя — умная, сплавила картошку на базар. Хорошую загонит, а дробней этой, гороху, накупит и сидит потом целый день, чистит.
Бабка сначала изумилась такому, но после подумала, как бы не было тут подвоха, а на дочь все-таки обиделась. Ради нее отрывает от себя лучший кусок, а она, поганая, вишь, что делает… Но не гоже при зяте хаять дочь, и Настасья схитрила:
— Жизнь ваша городская непутевая, мы ее плохо знаем. Почем знать, может, там и надо продать.
— Рожна ей надо, а не картохи, мать! — Михаил обтер ладонью губы. — Денег ей мало стало, а?! Ну ты скажи, это при моей-то работе!..
И он, больше опьяненный своей решимостью, чем хмелем, рыкнул теще в лицо:
— Все! Кончено! Больше мы с нею не живем! Потому, бабк, и приехал к тебе… А то скажешь, мешки забрали, а привезть не привезли… Что ж я тебе, жулик, что ли…
От града его слов Настасья подрагивала, словно заезженная лошаденка под дождем. Иногда к глазам подступала резь. Дочку свою она любила, а выходило, что опять у той жизнь не задалась. С первым мужем разошлась, лейтенантом был. А все из-за дурости, за лихачом пожить захотелось. Теперь и с этим нелады. Быстрокрылые они все такие, рано садятся… От первого Любка и от этого теперича внук, Юрок, — все наследство, и выхаживай их, как знаешь. «А им ли не жить, — трепенулась в голове у бабки мысль, — в доме все есть, сами при деле. Михаил на машине всякого добра понавезет столько, что и не работамши жить можно. С нечистой руки, видно, не идет впрок. А тут вот, — бабка жалко улыбнулась, — горбячишь, и никто тебе спасиба не скажет. Одна надежда на огород да на коровку, а кинешься сенца достать…»
И когда задумалась о сене, поняла бабка по-настоящему, что дочерина беда, как плугом, режет и ее. Вот уже сколько лет о сене заботились сперва старик, а после его кончины — Михаил. Каждое лето приезжал он на несколько дней, перевозил деревенским мужикам с лугов сено, набивал себе карман денег. Бывало, мусолил да раскладывал их вот тут, на полу возле печки, при тусклом свете ночника. Но это мало трогало бабку. Радостная да сияющая ходила она, когда зять один-два воза сена складывал у нее на дворе. А теперь, как они и вправду разойдутся, кто же достанет, кто привезет сена? Неужто придется ей из-за этого и корову свести?
Бабка качнулась встречь Михаилу:
— С чего расходиться-то надумали, милый?!
