— Зря ты на Копишева. Иван мужик ничего. К нему только подход нужен. Я другого не понимаю: Костя может приказывать райпожаринспектору? Он что, предрик уже?!
— Как где, так ты умный, — усмехнулся Алик, — а тут вроде ничего не понимаешь. Пожарному инспектору еще лучше: оштрафует без претензий. Он ведь не обидится на Подложного, что тот пропустил в своем приказе словно «просить»… А вообще… — Алик съехал со стола и, разглаживая измятые брюки, иронически закончил: — Не забывай майора Кульденко с его наукой: мыслить и сопоставлять! Сильного врага победить не трудно, надо только знать его карты!
Сергей тоже встал. Погасил в чернильной крышке окурок и надел мичманку.
— Все бы, конечно, и ничего, — сказал он, — но приказ-то нарочно выпустили под праздник. Это чтоб позлить нас, да?! Специально? Или у Кости это называется педагогическим подходом к молодым кадрам?.. Воспитание и перевоспитание! Но нельзя же, в конце концов, под дых бить! Все-таки Октябрьская годовщина, не святая неделя…
— А-а, точно! Тут все просто, — ответил Алик. — Строгач лишил тебя премиальных, а денежки из итээровского фонда. Другим же больше достанется. Заодно еще и нас с Володькой причешут.
— Он же вроде не мелочный?!
— Кто, Костя? А ты спроси его самого!
— Ладно, — пообещал Сергей. — Будь здоров!
Алик поднял ладонь к плечу — как семафор — путь открыт.
Горобец хлопнул по карману с приказом и, еще не соглашаясь с какой-то мыслью в себе, сомнительно покачал головой. Хотел ли он сказать другу, что на этом не успокоится, или просто не нашлось у него в ту минуту слов, чтобы выразить и недовольство свое, и недоумение, а может, и некоторое опасение за будущее, которое вдруг да и зависит от этой нечаянной-негаданной бумажки с приказом. Так ли, иначе ли, но, невесело улыбаясь, вышел Горобец из кабинета.
Приехав в Поярково, Горобец поселился в небольшой комнатке деревянного барака — первого пристанского общежития. Стены оклеил цветными обоями: розовыми — «спальню», зелеными — рабочую половину, где притулился стол. Рука не поднялась заклеить небольшой простенок от окна, названный Сергеем «домовой книгой».
Здесь оставили автографы благовещенские механизаторы — «замостырившие» «балалайку», два инженера-путейца из Хабаровска, «Вера, вышедшая замуж по любви», «Семен — рыжепьян», какой-то «Колоток — мотаю на «кулички!», «скромные Зина и Катя», «хулиган и ухажер Думбровский», Маруся, которая отрезала в этой комнате косу «в знак женщиностановления», и уж совсем непонятно как попавший сюда старшина милиции Бубнов. Судя по датам, он-то и был симпатией Веры, вышедшей замуж по любви.
Что-то роднило записи, не в одно время сделанные и разным способом — от химического карандаша до перочинного ножика. Их сближали простоватость и легкая насмешка, ирония жильцов и жиличек… Храня традицию, Сергей нацарапал на стене, что приехал в Поярково первого апреля, кто, мол, не хочет — пусть не верит…
За полцены он приобрел в комиссионном «Рекорд». Приемник старый, но с хорошей настройкой: чисто принимал Москву, а ближние станции и подавно. Валяясь на кровати и слушая музыку, Сергей иногда злился на себя за то, что не остался после училища в Горьком. Поступил бы в водный институт, а свободными вечерами ходил бы в консерваторию, концертный зал. Правда, ругал он себя только для блезира, потому что, с одной стороны, людям свойственно жалеть о прошлом и о неосуществленном, а с другой — они ведь редко бывают довольны настоящим.
…В Поярково Сергей прилетел рано утром. С борта «ЛИ-2» прыгнул в глубокий снег. В ботинках, проваливаясь, сделал несколько шагов и на минуту закрыл рукавом глаза от снежного вихря, поднятого ревущим самолетом. Из кабины выкинули вслед Сергею чемоданы, и «ЛИ-2» улетел дальше.
Торчком уткнулись в снег коричневые чемоданы, и легкая поземка обкручивала их снежными усами. Распластываясь в равнину, белый аэродромный холм вытягивался в степь, перерезанную льдистой полосой Амура — точно из фольги… На ближнем к Сергею левом берегу стояло чистенькое, ровное, опрятное село — с высокими соснами на улицах, с огородами и кое-где даже садами. Узкая лента припорошенных снегами кустов вилась от Пояркова, огибая вдалеке аэродромный холм… За этими кустиками, под снегом лежала маленькая речонка Завитинка, в устье которой, как у доброй хозяйки на квартире, разместился затон… Обширное белоснежье упиралось у самого горизонта в сопки — встопорщенные складками, окуренные сизым дымом… Свежо, морозно, тихо. «Неужто это для меня уже и край света?! И Поярково ли это еще?!» — думает Сергей, усмехаясь. Ему немного жаль, что деревня стоит не в сопках. По его-то мнению, край света — это такое место, когда дальше и ступнуть некуда. Край — он и есть край, а тут еще столько простора, столько раздолья кругом, что невольно думается: край ли это или начало земли твоей?..
