…Домой он ушел один. Ночью, в безветрии, мороз окреп. На Амуре трещала шуба — будто из винтовки стреляли. Училищные «корочки» — так называли курсанты громовые ботинки — сдавали, и Сергей нет-нет да и выбивал чечетку, чтобы согреться.
В общежитии рабочие из затона, с которыми он жил первое время, сказали ему:
— Грубка остыла, сушиться не на чем. Тут те не газ, а уголек-папа.
«Для прогрева» поднесли ему стакан спирта, стали спрашивать, с кем познакомился.
— Да там, — небрежно отвечал он, — смуглянка одна. Коса на макушке закручена, как кочан… Все напрашивалась, чтоб домой ее проводил.
— А-а, Динка! — догадались они. — Продавщица из раймага. Строгая деваха, зато поет хорошо, а на танцы идет — красится.
Сергей вспомнил, что губы у нее были, как в вишневом соку. Он подумал и молча опрокинул стакан.
— Ничего спиртяга! — говорил Сергей, нюхая хлеб и отказываясь от воды. — Мы на флоте привычные, не впервой, чай…
Пил он первый раз и хмелел быстро, как-то весело и бесшабашно, не думая и не заботясь, каково с утра похмелье. Постепенно терял он над собой власть, чувствовал в себе новые наплывы сил. Если хотите — он может пройти на руках от стола до двери (шлепнулся только два раза) или, не качаясь, на вытянутой руке поднимет за переднюю ножку стул и прокатится босиком с ледяной горки. Но на улицу его не пустили, а заставили спеть ямщицкую песню, сплясать на пяточке «яблочко», а когда он пошел по одной досточке и сбился, его подняли на руки и бросили на кровать.
Уже теряя сознание, чувствуя сквозь сон, что пьян, Сергей не жалел об этом. В конце концов он теперь самостоятельный человек и может позволить себе такую роскошь хотя бы потому, что в жизни все надо испытать — все! — и ничуть не меньше…
Утром его разбудили чуть свет, дали холодной воды и кусок ветчины.
— Дуй, москвич, в сарай, растапливай печку. Мы поваляемся часок, а ты пожарь картошку.
Сергей хотел было обидеться на новых друзей. Но за работой все у него валилось из рук, уголь долго не разгорался, и к тому времени, когда он окончательно протрезвел, понял, что во всем виноват сам. «Нет, — решил он, — если и дальше так пойдет, то пропади все пропадом, а я отсюда удеру!»
Стояла холодная осенняя погода. Пронзительный ветер с Амура шало разгулялся по пристани, отрывая и выворачивая на берегу с причалов, с крыш и построек все, что не выдерживало натиска. Укрыться от ветра можно в диспетчерской, в мастерской и, не говоря уже о конторе, в узких проходах глубоких траншей. Летом в них оживленно: гудят транспортеры, снуют механизаторы, озабоченные работой, а сейчас тихо. Кажется, что от холода и ветра пристань обезлюдела, насупилась…
…Алику не нравилась эта история с приказом. Подложный хоть и крут иногда бывает, но Сергей, видно, сам виноват. Когда-нибудь нос задрал, Костя его и осадил. Обычно Подложный довольно спокоен, но заденешь — ответ даст, будто пружина сработает, которая у него всегда на взводе. И вот интересно — несколько раз Алик пробовал рисовать Подложного, в каком только ракурсе не пытался, а все ничего путного. Не дается ему главная жилка Костяного характера.
В окно Алику видно, что Сергей остановился у радиостанции, ждет кого-то. Из-за угла вышел начальник пристани. Он высоко поднимал ноги в хромовых сапогах, осторожно перешагивал с гривки на гривку глубокие борозды, наезженные в глине и гравии машинами и бульдозерами. Поравнявшись с Сергеем, Подложный кивнул ему и пошел было дальше, но Сергей окликнул его…
Через стекло они оба перед Аликом как на киноэкране, только губы шевелятся, а звука не слышно. Сергей покраснел, машет руками, а Подложный ему слегка кивает. Вот отшвырнул носком сапога ком глины, повернулся и пошел в сторону мастерской. Молодец, Серега, видно, уговорил Костю!
«Но Костю он не проведет, — подумал Алик. — Константин Николаевич по пустякам в драчку не полезет. Он скорее дождется, пока ты сам к нему в пасть сунешься…»
Алик смотрит им вслед. Сергей юлит — то заскочит вперед, то сбоку доказывает что-то Подложному. «Молодой…» — иронизирует Синько и тут же с грустью думает, что весной Сергей был сдержаннее и проще. А сейчас в нем появилось что-то непривычное, настораживающее. Это еще нельзя назвать солидностью, свойственной обычно рано созревшим людям. Нет, Сергей не такой. Пожалуй, Алик догадывается, в чем дело. Горобец сейчас в положении человека, поднявшегося на заветную высоту. Теперь он осматривается, думает, правильной ли дорогой шел, верно ли то, что он делает, что собирается сделать. Да, человека в таком положении надо было бы пожалеть, не бить наотмашь, и Костя, наверное, спохватится, если не будет поздно.
Зато Подложный — всегда сам собой. Утвердившийся, устоявшийся характер. Такого с панталыку не собьешь. И хоть он ростом и не велик, все в нем прочно, надежно, гладко. Голова сидит в цигейковом воротнике, как в гнезде, руки в кожаных перчатках будто срослись за спиной. Сережка перед ним — воробей…
