После планерки Бочкарев догнал Сергея в коридоре. Впопыхах задел головой лампочку, ощерился в улыбке и хрюкнул в самое ухо:
— Как тебя Костя хряпнул, а?! — И запузырился смехом. — Он таких, знаешь, где видал?! Гони скорей заявление, пока он тебе по собственному желанию подпишет.
— По своему? — спросил Сергей, но Бочкарев не понял…
— А то по чьему же?!
Сергей круто повернулся, загораживая Бочкареву дорогу. Тому показалось сразу, что Горобец взъярен, и он попятился, отмахиваясь от Сергея:
— Шучу, шучу. Он, я и забылся, к главному забежать надо…
Сергей облегченно вздохнул и вышел из конторы. На улице Павел Иванович, надевая на руки и хлопая одна об одну варежками, улыбнулся Сергею.
— Ну и ну! — покачал головой, точно он и радовался за Горобца, и удивлялся одновременно.
— Павел Иванович, на следующей планерке и вы можете! Цыплят все равно не высидишь.
— Ха-ха! Зато «рябчика» можно! Ну, пойдем! Может, и попробую — чем черт не шутит?!
Они вышли за ворота, говоря о том о сем, но у Сергея было свое на уме:
— Павел Иванович, ты Подложного хорошо, давно знаешь. Скажи: после строгача следующая мера — увольнение?
— А-а, — протянул Черемизин, — ясно, какая тебя собака укусила! Если б после каждого строгача был расстрел, нас бы тут давно никого не осталось. У меня как-то сразу пять «лещей» было. А ты: караул?!
— Нет, справки навожу. Неприятно, под праздник такой фитиль. Алик говорит, это чтобы премия по итээровскому фонду больше была?
— Премия премией, но Подложный смотрит дальше. Тут моральный фактор важен. За работу в праздники люди по двойному тарифу получают. Выговор тоже как бы двойным получается.
— Умгу, похоже.
— Ты не тужи! Остерегайся «оглобли». У него язык без замка, зато уши как локаторы!
— Понимаю, Павел Иванович. До свидания?!
— До свидания, а сказал ты правильно! Куда к лешему! Планерка, а на участке самотек. Колосов бы уцепился за твое предложение. Ты как подслушал: он перед больницей все талдычил Косте про это самое…
На перекрестке улиц, у аптеки, они пожали друг другу руки.
Сергей и раньше примечал, как просто Черемизин глядит на жизнь. Слона из мухи не делает, черное за белое не выдает. Как-то, после приезда Горобца, рабочие разделывали на льду очередную баржу. Потрошили ее, как тушу поросенка, и вздыхали: «Зазря погубили судно».
— Чего зазря, — возразил кто-то, — лесоматериала под рукой нет, а погляди, какой особнячок отгрохали Косте из такой ошвы!..
Слово за слово, как зуб за зуб, и перемыли тут все косточки Подложному. У него не один особняк, а и персональный колодец во дворе, и забор, как Великая китайская стена. Что ему — теперь за удобствами гонится: прилаживает на веранде помпу с насосом, краники, вентиля.
— Вот, Сергей, — шутили рабочие, — ты парень грамотный, пойдешь теперь по начальникам — учись по людям жить.
— Ладно, поучусь, — смеялся Сергей. — Где живет-то? Схожу посмотрю!
Проходил мимо Черемизин, остановился.
— Костя? Ты его имеешь в виду? — спросил он Горобца. — Пройдись из конца в конец по Амурской — приглянется какой домик — стучи! Только штаны береги, когда драпать будешь!
Посмеялся Павел Иванович, позвал зачем-то Сергея с собой и сказал всерьез:
— Парень ты молодой, рабочие верно заметили. Над начальством они мастера подтрунивать. Соображай только, где ругают, за что ругают, а где попусту языками звякают. Особняк Подложного за себя скажет, тут небольшая арифметика нужна. А вот что Костя в людях разбирается, руководить умеет — в это пальцем не ткнешь.
Не поговори с ним Черемизин — и не подумал бы Сергей искать Амурскую улицу, а тут выбрал время — пошел, убедился.
Дом Константина Николаевича издали привлекал белой оцинкованной крышей. Обшитый тесом и крашенный в голубое, дом смотрел четверкой высоких окон на улицу. Палисад перед окнами огорожен штакетником, а вся усадьба с садом в глубине обнесена забором, козырек которого не достанешь и вытянутой рукой. Со двора чуть ли не выше трубы нацелился в небо журавель колодца. И было Сергею непонятно, зачем Косте колодец, зачем журавель, когда по соседству, в двух шагах от дома, колодцы с воротами. Даже хилая бабка легко вертит ручку — цепь позванивала, и ведро поднималось, как перышко.
…А Черемизин нравился Сергею. Сила в нем чувствовалась не только по бицепсам, по ребрам. Эта сила еще полсилы. Силен ли характер?.. Видно — да! Не то не потерпел бы его смеха главный инженер Бобков, да и Подложный давно бы усмотрел, что Павел Иванович распоряжения его принимает молча, спорит редко, а на участке все делает по-своему.
Павел Иванович коренной амурец. А в родных краях легко дышится. Было время — скитался и он по свету, а вернулся домой — пошел на пристань механизатором, хоть к тому времени и речное училище кончил. Бригадиром, мастером, сменным техником — все работы перепробовал, пока начальником участка стал. С механизаторами он ладит — и непонятно как: за дело так отругает, как они от родного отца не потерпели бы, а его слушают.
