Сергей пригласил Дину на вальс. Она решила, что это шутка, и пошла, смеясь. Вел он легко, уверенно, глаза же его смеялись, и Дина поняла, что в тот первоапрельский вечер он обманул ее. Она зарделась, чуть не сбилась с такта, но вовремя взяла себя в руки. Голову чуть склонила набок, улыбнулась. Так, она думала, вальсирующая пара будет привлекательнее. Она ожидала, что Сергей извинится, но он смотрел на ее смуглые полуоткрытые плечи, улыбался… молчал.
— Ладно, ладно, — сказала она, скрывая обиду и лукавя, — когда-нибудь и я тебе… — И грозила пальцем.
В этот вечер он проводил ее до калитки.
— Постоим?
— Постой! — засмеялась она и побежала на крыльцо. — Ну, хоть спокойной ночи!
— Ладно, спокойной! — ответила Дина и ушла.
…Сергей долго бродил по улицам, освещенным редкими фонарями, надеясь встретить друзей, но ему не везло. Алик давно спал, а Володька бродил где-то по окраинным улицам, отыскивая дорогу к дому, в котором он стал на квартиру…
Планерные совещания Подложный проводит ежедневно. К двум часам приходят в его кабинет начальники служб, капитаны и механики из затона, диспетчеры. Из окон виден Амур, глухая стена завешена картой речных путей СССР — она придает кабинету строгость, а начальнику — деловитость. Подложный сидит за коричневым столом, под тяжестью которого две массивные тумбы раскорячились прямо-таки с медвежьей неуклюжестью. На столе черный телефон с белой трубкой, единственной на весь район.
Подложный не курит, но для высоких гостей держит на столе пепельницу — керамический кирпично-красный лапоть. Бывает, во время спора кто-нибудь из подчиненных заскребет спичкой по коробку, и Подложный медленно скажет ровным, точно с магнитофонной пленки голосом: «У нас не ку-рят!»
На тумбочке, сбоку от начальника, как и полагается хорошему начальнику, — сейф с печатью, на сейфе маленький вентилятор и блестящие никелированные спортивные кубки из магазина. Впритык к столу-медведю стоит маленький тонконогий стол, почти совсем убогий. Хорошо еще, что убожество его закрыто скромной голубенькой скатертью, правда, заляпанной чернильными кляксами. На этой скатерти с кляксами лежит, как большая луна среди звезд, только не круглая, а четырехугольная, пухлая оранжевая тетрадка. В ней — докладные, объяснительные, рапорты и чуть ли не стенографические записи всех выступлений. Все хлам, какой с улыбкой называют пристанские «деловыми бумагами»…
Почти все уже собрались, когда показался Бобков. Косолапистая походка, вечно измятые, жеваные брюки и китель с подвернутыми рукавами подчеркивали его простецкий характер. Бочком, бочком, плутовато щурясь, направился он не на свое место за маленьким столом наискосок от Подложного, а в угол, к окну, где сидел начальник участка Черемизин.
— Двинься, Пал Иваныч! Ну двинься, я те скажу что…
Черемизин один занимал два стула, подвинулся на третий, уступил краешек от стенки Бобкову. И, догадываясь, что Бобков сел к нему неспроста, Черемизин поинтересовался:
— Ты что нынче веселый? Уж не выиграл ли в лотерею?!
Бобков колебался всего какую-то долю секунды: говорить или не говорить? Потом вздохнул:
— Да-а, чуть «Москвич» не выгорел! По таблице восьмерка, а у меня тройка на конце серии, а номер сошелся.
— Да ты бы подвел хвостики!
— Я подвел.
— Ну и?..
— Послал Любку с билетом в кассу. Чуть ее там не арестовали. Да баба моя, она там кассиршей работает, подпись мою узнала на билете. Рубль дала, да еще погрозилась!..
— Ох и брехать ты здоров! — смеется Черемизин. — Она ж тебе и рубля не дала. Она Любке троячку сунула, чтобы та хлеба купила тебе сухари сушить!
— Да ну!.. — возражает неуверенно Бобков.
— Что «да ну»?.. А за шкафом у тебя мешок с чем?
— Это я велел взять — корове подмешивать. Скоро телиться будет.
— И что у тебя за корова, два раза в год телится?!
— Ой, я и забыл…
Здоровяк Черемизин, кажется, больше всего на свете любит похохотать. Смотришь на его добродушное лицо, большеглазое и густобровое, похожее на ковригу румяного сдобного хлеба, и думаешь: как же это сумели люди такого детину на чистом смехе замесить? Другой-то человек, поглядишь, пигалица, и на наперсток в нем смеха нет, одна слизь сочится…
— Ну ладно, хватит, — неловко улыбаясь, просит Бобков. И чтобы Черемизин поскорее кончил издеваться над ним, Бобков торопливо сует ему в руки лист бумаги: — Ты вот скажи лучше, это тебе нравится, а? Как?!
Подложный уже постучал линейкой по столу, призывая к тишине. Черемизин смотрит, что ему всунул Бобков, а главный инженер шепчет громко, для всех:
— Пал Ваныч, передай Константину Николаевичу… Как я его?! — И весь он уже — нетерпение: ерзает, попискивает, предвкушая удовольствие. Еще бы! Такую штуку выкинул!..
Черемизин разглядывает картинку и, загораживая рот ладонью, рыкает смехом. Привстают соседи Павла Ивановича, вытягивают шеи и, взглянув на карикатуру, тоже смеются. Бобков закинул ногу на ногу, ладонь на колено — барабанит пальцами. Физиономия сияет, как раскаленная печка. Черемизин пускает рисунок по рукам:
