– Ай эм намбер зироу зироу зироу зироу сыкс, – говорил бортпереводчик. – Ду ю андестенд ми? Зироу зироу зироу зироу сыкс. Окэй, окэй, ай си… Айм гоинг ту ду ит райт нау, сэнк ю.
Он повернулся к командиру и отрапортовал:
– Все в порядке, полоса свободна.
Сквозь низкую облачность уже просвечивали аэродромные огни. Две строчки уходящих вдаль оранжевых светляков постепенно приближались.
– Полоса здесь, конечно, дерьмо, – риторически заметил командир корабля, ни к кому конкретно не обращаясь.
…Чуть поодаль от ВПП стояли четыре “УАЗика”, освещенные посадочными огнями.
Два советских военных советника, выбравшиеся из первой машины, задрав головы, смотрели на приближавшийся самолет.
– Садится, – констатировал один из них.
Сразу после его слов огни на поле разом погасли, и все погрузилось во тьму.
– Ёо-о-о-о! – сказал он и почему-то схватился за фуражку, как будто нахлынувшая тьма могла сорвать ее с головы…
…И точно так же сказал командир корабля, невольно подаваясь вперед:
– Ёо-о-о-о!
– Что за черт?! – крикнул второй пилот. – Не сядем!
– Отставить панику! – рявкнул командир, а потом сказал сквозь зубы: – Продолжаем посадку! Иначе в гору впишемся! Высоты уже все равно не набрать!..
…Ревущая громада самолета пронеслась над темной посадочной полосой, и второй советник, стоявший около УАЗика, тоже придержал рукой фуражку и заорал, перекрикивая гул:
– Садится!
…Руки пилота окаменели на штурвале.
В лобовом стекле отражались внутренности кабины – пять фигур, застывших как при игре в шарады.
Шасси самолета жестко коснулись бетона. Лайнер бросило влево. Во вспышках сигнальных огней было видно, как дым смешался с клубами пыли.
В салоне стоял треск и грохот.
Бойцов швыряло по салону, летала кладь, афганские министры с дикими воплями кувыркались в проходе.
Бабрак Кармаль, вмертвую схватившись за сиденье, кое-как удерживался на месте.
Плетнев подскочил, чтобы помочь.
Двигатели бешено взревели.
Тряска утихла.
Плетнев смотрел в круглые, как у лемура, испуганные глаза Бабрака.
– Ёлки-палки! – оторопело выговорил он по-русски. Но, правда, с сильным акцентом.
Когда самолет остановился, дверь пилотской кабины открылась. Командир корабля вышел, оглядел пассажиров, собиравших разлетевшиеся в разные стороны вещички, и сказал, усмехаясь:
– Ну, братцы, с вас по стакану!
Долину Баграма щедро припорошил свежий снег. Красное солнце поднималось, склоны сияли и светились, а вершины гор розовато сверкали, будто посыпанные алмазной крошкой.
Холод стоял совершенно лютый – градусов двадцать, наверное.
Плетнев и Зубов несли от солдатских палаток батальона по здоровущей охапке дров. Понимая, впрочем, что никаких дров все равно не хватит. Потому что отапливать капонир – все равно что Среднерусскую возвышенность или отроги Гиндукуша. Два земляных вала, покрытые сверху щелястым настилом. Боковины завешены брезентом. Ветер мгновенно выдувает тепло. В щели сыплет снег… Нет, никто не спорит, может быть истребителю-перехватчику здесь на самом деле уютно…
Аникин пропустил их в капонир, и они с треском и шумом побросали дрова возле буржуйки.
– А ну-ка тише там! – недовольно прикрикнул один из тех двоих, что расставляли на столе аппаратуру. Этот выглядел русским. Второй смахивал на афганца. Подопечные сбились в кучку в дальнему углу. Бабрак Кармаль стоял перед ними и, как обычно, что-то втолковывал.
Зубов поднял руки успокоительным жестом – извините, мол, нечаянно. Выпятились на волю.
– Пойти чайку вздуть… – пробормотал Зубов, озираясь. – Пошли?
– Нет, – Плетнев помотал головой. – Прогуляюсь. Засиделся…
– Ну давай, – напутствовал тот. – Смотри только в Индию не загуляй!
Плетнев побрел куда глядели глаза.
Из-под свежего снега тут и там торчали жесткие мочалки бурой травы. Долину, в которой лежал аэродром, обрамляли холмы… за холмами горы… пики… Кто знает, может, и правда – если идти вот так и идти, то придешь в Индию?
Но все же глаза глядели более в сторону жилья, нежели Индии, а жильем здесь являлись палатки – целый город больших армейских десятиместных палаток.
Они построились компактным станом.
В лагере происходила та вялотекущая устроительная суета, которая в армии никогда не прекращается. Два солдата в афганской форме тащили доску. Еще один лопатой выравнивал земляной порог палатки. Возле соседней, почему-то перекошенной, как после инсульта, три рядовых слушали сержанта. Сержант проорал:
– Вы, чурки, чо тут поставили, как бык поссал?
И пинком выбил деревянный кол. Палатка пошатнулась и стала мягко валиться.
– Перетянуть по линейке!
Нормальная сержантская речь. Правда, сам сержант тоже был не то узбеком, не то таджиком, поэтому из его уст подобное обращение к соплеменникам и единоверцам звучало несколько странно.
Невдалеке из палатки выбрался еще один военнослужащий. Этот, в отличие от прочих, не в афганской, а в советской солдатской форме с погонами ефрейтора.
