– Ну, значит, редко к нам заходите, – рассмеялся комкор. – А то заглядывайте, Екатерина… м-м-м…
– Михайловна! – поспешила она.
– Екатерина Михайловна, – звучно, полностью проговаривая слоги и будто смакуя звучание ее имени, повторил он. – Заходите, правда. Тут у нас библиотека… да и вообще… – смеясь, Примаков неопределенно покрутил пальцами и закончил: – …люди хорошие!..
Они говорили две или три минуты. Этот мимолетный, ничего не значащий разговор о пустяках, о мелочах (в сущности, просто обмен улыбками и междометиями, а вовсе не словами) прервал какой-то командир. Примаков извинительно развел руками и послушно двинулся за ним – и, сделав три шага, оглянулся, чтобы еще раз кивнуть и улыбнуться. Через несколько секунд из круговерти праздника вынырнул Трофим. Должно быть, Катерина еще не успела отрезветь – он что-то заметил в ее глазах, насторожился, мгновенно ощетинился, скулы загорелись кирпичным румянцем…
– Я? – легковесно переспросила Катерина. – Господи, Трошенька, да на кого же мне смотреть? На тебя и смотрю!..
И прижалась к нему, смеясь…
…Трамвай как-то особо резко дернулся, и ее взгляд снова поймал рваные пятна тени и залитую солнцем дорогу.
– Верблюд, верблюд! – восхитился Гриша, спешно тыча в стекло гнущимся пальчиком, чтобы показать высоченного одногорбого верблюда, высокомерно взиравшего на мир от зеленых ворот артели “Серп и молот”, и тут же закричал во весь голос:
Верблюд, верблюд Яшка,
Красная рубашка!
– Да, да, верблюд, – легко вздохнула Катерина, проводя рукой по его шелковой макушке.
Они говорили минуты три, не больше – под общий гвалт, под сотней взглядов, которые притягивал к себе комкор… а вот поди ж ты! Она запомнила именно эти минуты и любила вспоминать их и, как монах мусолит свои отшлифованные пальцами четки, снова и снова перебирала десяток-другой незначащих слов, чтобы снова и снова обнаруживать нотки восхищения, что прозвучали тогда в его голосе…
Она пугалась, когда пробовала всерьез подумать об этом. Не зная, что такое измена, она и не могла себе ее представить. Она любила Трофима – любила всего: и его угрюмость, которую так легко было развеять, когда они оставались вдвоем; и его силу и заботу; и то, что он ее тоже любит и не мыслит себе жизни без нее; любила за то, что он был отцом, и за то, что он был мужем.
И вместе с тем чувствовала, что в ней тайно живет личинка какой-то другой любви – да, завелась вдруг и живет теперь! а потом возьмет однажды – и так же вдруг превратится в бабочку! что, если так?!
От этих мыслей ее прошибал пот, слабели ноги, и она повторяла про себя: “Только не это! Только не это, Трошенька!..”
И хотелось схватиться за Трофима, обнять, влиться в него всем телом, чтобы он не отпускал, не позволял!.. Троша! Любимый!..
Движение окончательно убаюкало ее, и последние несколько десятков секунд улыбающееся лицо Трофима летело поверх домов и деревьев, людей и верблюдов.
– Пойдем-ка, сыночка, – вздохнула она, выплывая. – Нам выходить…
Бывшая усадьба царского генерала Головачева – большой сад, в глубине которого стоял двухэтажный особняк с флигелями, – отделялась от дороги серьезной кирпичной оградой и железными воротами.
– Здравствуйте, – сказала Катерина часовому. – Я в библиотеку. Князева…
Вместо того чтобы, как обычно, глянуть в журнал и тут же пропустить, часовой почему-то осмотрел ее до головы с ног, затем покрутил ручку полевого телефона (Катерина видела это сквозь окошко кирпичной будки возле ворот, куда он перед тем удалился), что-то отрывисто сказал, выслушал ответ, кивнул и, чуть опустив руку с трубкой и подперев ею голову, погрузился в ожидание; через минуту в трубке, должно быть, снова зазвучал чей-то голос; “Есть!” – сказал часовой, теперь только пролистал журнал, вписал несколько слов, после чего вернулся к калитке и поднял железный запор.
– Что за строгости? – спросила она. – Прежде всегда быстро пускали…
– Особый режим, – буркнул часовой, а потом сказал “Проходите, дамочка!” с такой ухмылкой, что Катерине стало обидно.
Она смерила презрительным взглядом нахала, наверняка не знавшего, кому эта красавица приходится женой, и, твердо ведя за собой Гришу, размашисто прошла в калитку. Красноармеец завороженно смотрел ей в след. Но тут к въезду подкатил требовательно засигналивший автомобиль, страж встрепенулся и кинулся открывать ворота…
