Трофим слезящимися от хмеля глазами следил, как одно за другим уплывают назад деревья. Дорога пошла на подъем. Выбрались на дамбу. Открылась темная гладь воды. Оранжево-бурая, огромная луна неровным желтком отражалась с самого краю…
Минут через сорок неспешной езды прибыли к казармам. Трещатко к тому времени проснулся. Растолкали Безрука, ссадили, поручив довольно бодрому Звонникову. Трофим с Трещаткой поехали дальше. Встали почему-то возле Нового телеграфа. Долго не могли разобраться с деньгами, совали по очереди, извозчик – пожилой узбек – испуганно отшатывался, твердил, что так много ему не надо. Кобыла тоже волновалась.
Трещатко шагал каменно, излишне твердо, как ходят сильно хмельные, но крепкие люди, и можно было подумать, что невзначай сошел с постамента чугунный истукан. Трофим, глядючи, тайком посмеивался. Остановились у дома.
– Эх! – вздохнул Трещатко. – Ничего у нас не осталось?
И с такой горечью и недоумением обвел улицу взглядом, как если бы ему было твердо обещано, что должна расстелиться скатерть-самобранка, – а она почему-то не расстелилась.
– У нас-то? Только флаг и совесть, – строго сказал Трофим. – Хочешь, пошли ко мне. Тихо, а то Гриня спит…
– Нет, не пойду, – отказался Трещатко, печально помотав головой. – В казарму пора. Жаль вот только, за Примака не выпили!
– Как же не выпили! – возразил Трофим. – Выпили. Раза три выпили.
– Мало, – не сдался Трещатко. – За Примака-то? За него еще пить и пить! Эх, Примак!..
И вновь горестно оглядел улицу.
– Что ты? – спросил Трофим.
– Бандуры под рукой нема! – пояснил Трещатко.
Затем отчаянно махнул рукой, набрал полную грудь воздуха и, невзирая на объявленное только что отсутствие бандуры, богатырски заревел, с каждым словом все больше набирая голосу и багровея:
Ой, Примак, душа голоти, лицар ти залiзний!
Потрощив без мiри, щоту ворогiв Вiтчизни!..
В Константиновском сквере всполошились и загалдели вороны, да и Трофим подтянул было, но слов не хватило, и оба они печально умолкли.
– Ладно, Троша! – сказал Трещатко. – Иди! Жена – дело святое.
– Святое, – согласился Трофим. – Давай… Я через час-другой подтянусь.
Они обнялись, потом Трещатко повернулся и пошагал назад, и уже нельзя было даже заподозрить, что этот человек хоть сколько-нибудь нетрезв.
Стараясь не шуметь, но почему-то то и дело оступаясь и производя в темной прихожей такие звуки, как если бы там ворочался и искал выхода большой зверь, Трофим наконец разулся, со стуком уронив сначала один, а потом и другой сапог, и, толкнув дверь, шагнул в комнату.
– Ш-ш-ш-ш! – сказал он, поднося палец к губам и хмельно улыбаясь. – Свои!
Катерина сидела под лампой, распущенные волосы золотились, Гришуня спал, раскинувшись поверх одеяльца, громко тикали ходики, пахло свежим бельем и чистотой.
– Господи! – с сердцем сказала она, откладывая шитье.
Поднялась, через мгновение обняла, прижавшись всем телом. Отстранилась, прижав ладони к его щекам, строго спросила:
– Сколько можно бражничать?! Совсем с ума сошли? Тебе же еще собраться нужно?
– Тихо, тихо! – пробормотал Трофим, закрывая глаза и облизывая губы. – Голому собраться – только подпоясаться… Мы же с ребятами… отвальную-то… Запили заплатки, загуляли лоскутки!..
Она вздохнула, взъерошив его волосы.
– Лоскутки!.. Есть хочешь?
Трофим помотал головой, все еще не раскрывая глаз.
– Испить дай…
Катерина налила в стакан воды из кринки, стоявшей на подоконнике. Он жадно выпил. Потом шагнул к столу, по дороге зацепил стул.
– Ш-ш-ш-ш!
Катерина только осуждающе покачала головой.
Стул крякнул, когда Трофим сел.
– Как ты?
Она пожала плечами, взяла со стола и сунула в корзинку шитье.
– Хорошо… Гринюшка не капризничал… мы в библиотеку с ним ездили…
– В штаб? – Трофим взглянул исподлобья, свел брови. – Дома тебе не сидится…
– Книжки нужно было отвезти.
– Книжки эти твои… мало забот у тебя?
– Трошенька, что ты? Дела я все переделала, и… Что ж мне все дома сидеть?.. Гринюшка матроску надел, панаму!.. – Катерина рассмеялась. – Прямо барин! И поехали… Смотри, что мне Примаков подарил!
Трофим угрюмо скосил глаза на тонкую книжицу, но не пошевелился, не протянул руку, чтобы рассмотреть поближе.
– Видишь, Есенин! – упавшим голосом сказала Катерина. – И потом, Гриша… я с тобой хотела посоветоваться… Он меня зовет библиотекой заведовать. Как ты думаешь?
Трофим смотрел на нее, не моргая. Она не вынесла молчания, залепетала:
– Вместо Жахонгира… дворник-то там, узбек. Он неграмотный… а надо книги привести в порядок. Вот он и зовет меня…
– Хвостом крутить! – неожиданно зло закончил Трофим.
Потому что уже чувствовал жжение в груди, под самой глоткой.
– Так, что ли?!
Катерина замерла, прижав к груди книжицу.
– Троша, ты…
– Ла-а-адно! Знаю я вашу породу! Так и тянет тебя, так и тянет!..
