Когда Плетнев вошел в класс, в нем царила совершенно курортная обстановка. Голубков в одних трусах беззаботно валялся на раскладушке, заложив руки за голову и мечтательно глядя в потолок. На другой лежал Раздоров с книжкой в руках и тоже весьма экономно одетый. Пак – на этом кроме трусов была еще и майка – сидел на третьей и зашивал порванные на коленке штаны.
– Умилительная картина всеобщего разложения, – сказал Плетнев, стягивая пропотелый спортивный костюм. – Вам бы еще папироски в зубы.
– Здесь не курят, – наставительно заметил Голубков. Он был занят меньше всех и потому первым воспользовался возможностью почесать языком. – Здесь детям учиться!
– Детей эвакуировали, – заметил Раздоров, не отрываясь от книжки.
– Как эвакуировали? – заинтересовался Голубков.
– Так. В связи с обострением обстановки и возможными эксцессами…
– Во, бляха-муха, – сказал Голубков с таким видом, будто доказал важную теорему. – А ты что читаешь? “Как закалялась сталь”?
– Краткий курс ВКП(б), – отозвался Раздоров.
– Отстань от человека, – посоветовал Плетнев. – Вставай, пошли.
– Куда это?
– Пошли, пошли.
За школой Голубков, регоча от садистского наслаждения, долго поливал его холодной водой из шланга. Голову Плетнев тоже вымыл. Правда, мыло им выдали хозяйственное, и волосы долго потом пахли не то банно-прачечным комбинатом, не то просто какой-то псиной.
– Отстрелялся? – спросил Голубков, когда они шли обратно.
– А ты откуда знаешь? – насторожился Плетнев.
– Земля слухом полнится, – туманно ответил Голубков.
– А-а-а… ну ты послушай еще, послушай.
Он лег на раскладушку и закрыл глаза. Должно быть, задремал, потому что, когда снова открыл их, Раздоров со своей книжкой сидел на подоконнике, а разговор шел о знании языков.
– У нас в Ташкенте на всех языках молотят, – толковал Пак. – В школе – по-русски. Во дворе – по-узбекски. Таджикский еще знаю. На дари – это тоже почти как по-таджикски. Еще с корейского могу перевести…
– Надо же, – вздохнул Голубков. – А я только с русского на матерный. И обратно.
Раздоров иронически хмыкнул.
– Ничего. Задачу поставят – по-китайски заговоришь.
– Это точно. Вон Сашке поставили задачу – до сих пор в себя прийти не может… Смех один.
И он на самом деле засмеялся.
Плетнев сел и зло спросил:
– Смех?! А если бы кортеж проехал, а я ни черта не попал, кто был бы виноват? Цель в четырехстах метрах. Видимый участок дороги – метров сто. Три секунды на все, если толком прицеливаться. И солнце в глаза лупит! Я и говорю: менять надо позицию!..
– Проснулся, – констатировал Пак.
– Так ты отстрелялся? – спросил Раздоров. – Или что?
Плетнев потер лицо руками и теперь уже проснулся окончательно.
– Ни хрена не отстрелялся, – сказал он, стеля на полу перед собой газету “Правда” полуторанедельной давности.
Раздоров окончательно отложил книгу. Это, оказывается, был сборник американских детективов.
– Почему?
– Не приехал объект, – объяснил Плетнев, разбирая пистолет.
– А-а-а…
– И очень даже хорошо, что не приехал, – сказал он, глядя сквозь ствол в сторону окна. – Иван Иванович уперся как баран. Орет – мол, позиция утверждена!.. Позицию кто утверждал? Кто-то. А если бы неудачно отстрелялся, кого бы на шашлыки порубили?
И снова стал яростно работать шомполом.
– Тебя, – констатировал Голубков. – Точно бы порубили, бляха-муха, это ты правильно говоришь…
– Ну вот. Я ему и говорю, надо менять позицию…
– Заладил, – усмехнулся Раздоров. – Ты учи, учи полковников. Они это страсть как любят. А, Витюш?
Пак завел глаза – мол, спору нет, очень любят. Перекусил нитку и отнес штаны подальше, любуясь шитьем.
Плетнев начал собирать пистолет.
– Да уж, – вздохнул Голубков. – Ужасно любят. Просто хлебом не корми…
– При чем тут – любят, не любят! – взвился Плетнев. – В чем смысл выполнения задачи? Пальнуть с указанного места или задание выполнить?!
На последних словах он с резким щелчком загнал магазин. Отвел затвор в заднее положение, снял со спусковой задержки. Затворная рама с лязгом встала на место.
– Эх, не понимаешь ты еще службы, Плетнев, – вздохнул Раздоров и снова взялся за книжку.
Без четверти десять Плетнев и Голубков, одетые в строгие серые гражданские костюмы, неспешно прохаживались у дверей Главного корпуса посольства. Плетнев размышлял, когда сможет улучить полчаса, чтобы забежать в поликлинику. Сегодня вряд ли. Можно Симонову сказать, что у него болит… ну, допустим, ухо. Тогда он сам в поликлинику погонит… Или ухо – это слишком серьезно? Да, ухо – это перебор. Еще откомандируют к аллаху. Как Архипова. Кому нужен больной разведчик-диверсант?
– Не торопятся, – заметил он, взглянув на часы. – Опаздывают.
– Начальство не опаздывает, а задерживается, – наставительно начал Голубков. – Оно, начальство-то…
Судя по всему, он, как обычно, собирался от нечего делать почесать языком.
