И все устроилось. Мистер Хорнбим дал фунт, полковник Ходж – гинею, леди Пибери двести пятьдесят фунтов. Распродажа на благотворительном базаре, никому не нужное чаепитие, вещевая лотерея и обход домов дали еще тридцать шиллингов. Остальное нашлось у мистера Меткафа. В общей сложности он выложил немногим больше пятисот фунтов. И сделал это с легким сердцем. Ведь теперь уже не было речи, что его обманом втягивают в невыгодную сделку. А ролью щедрого благотворителя он просто упивался, и, когда леди Пибери предложила, чтобы луг оставили под палаточный лагерь и дом пока не строили, не кто иной, как мистер Меткаф, настоял на строительстве и пообещал отдать на это черепицу с разобранной крыши амбара. При таких обстоятельствах леди Пибери не могла возражать, когда дом назвали «Зал Меткаф – Пибери». Название это воодушевило мистера Меткафа, и скоро он уже вел переговоры с пивоварней о переименовании «Герба Брейкхерста». Правда, Боггит по-прежнему называет гостиницу «Брейкхерст», но новое название красуется на вывеске, и все могут его прочесть: «Герб Меткафа».
Так мистер Харгуд-Худ исчез из истории Мачмэлкока. Вместе со своим поверенным он укатил к себе домой за холмы, за горы. Поверенный приходился ему родным братом.
– Мы висели на волоске, Джок. Я уж думал, на этот раз мы погорим.
Они подъезжали к дому Харгуда-Худа, к двойному четырехугольнику блеклого кирпича, что славился далеко за пределами графства. В дни, когда в парк пускали публику, неслыханное множество народу приходило полюбоваться тисами и самшитами, на редкость крупными и прихотливо подстриженными, за которыми с утра до ночи ухаживали три садовника. Предки Харгуда-Худа построили дом и насадили парк в счастливые времена, когда еще не было налога на недвижимость и Англия не ввозила зерно. Более суровое время потребовало более энергичных усилий, чтобы все это сохранить.
– Что ж, этого хватит на самые первоочередные расходы, и еще останется немного – можно будет почистить рыбные пруды. Но месяц выдался беспокойный. Не хотел бы я опять попасть в такую переделку, Джок. В следующий раз придется быть осмотрительней. Может, двинем на восток?
Братья достали подробную карту Норфолка, разложили ее на столе в главной зале и принялись загодя со знанием дела подыскивать какую-нибудь очаровательную, не тронутую цивилизацией деревушку.
Как только мистер Джеймс закрыл за собой боковую дверь, из всех окон его дома понеслась музыка. Агнесса на кухне настраивала радио на одну волну, жена, когда мыла голову в ванной, – на другую.
Состязающиеся программы сопровождали его до гаража и дальше в дороге.
До станции было двенадцать миль езды, и на протяжении пяти из них он пребывал в мрачном расположении духа.
В отношении большинства вещей – даже, можно сказать, в отношении всех вещей – он был человек мягкий, за одним исключением: он ненавидел радио.
Оно не просто не доставляло ему удовольствия, а причиняло жестокую боль, и с годами он додумался до того, что будто бы это изобретение было направлено конкретно против него, что будто бы это его враги сговорились расшатать и разрушить все то, на чем держалась безмятежность последних лет его жизни.
Он был далеко не старик – ему шел всего лишь шестой десяток, службу он оставил молодым, почти сразу, как только небольшое наследство сделало это возможным. Больше всего на свете он любил покой.
Миссис Джеймс не разделяла этого пристрастия.
И вот они поселились в маленьком сельском домике в двенадцати милях от пристойного кинотеатра.
Радио было для миссис Джеймс связующим звеном с чистыми тротуарами и сияющими витринами магазинов, заменяло общение с миллионами родственных душ.
Мистер Джеймс тоже рассматривал его в этом свете. Оно олицетворяло именно то, что ему больше всего претило, – посягательство на его частную жизнь, на его личное пространство. Он вынашивал в себе растущее отвращение к вульгарности женской половины человечества.
И в этом самом расположении духа он обратил внимание на дородного мужчину примерно одного с ним возраста, голосовавшего ему с обочины. Он притормозил.
– Простите, вы случаем не на вокзал?
Мужчина говорил вежливо, тихо, довольно меланхоличным тоном.
– На вокзал, надо забрать посылку. Садитесь.
– Вы очень добры.
Мужчина уселся рядом с мистером Джеймсом. Башмаки его были в пыли, и он так тяжело откинулся на спинку сиденья, будто проделал долгий путь и страшно устал.
У него были большие корявые руки, коротко стриженные седые волосы, костлявое, довольно унылое лицо.
Примерно с милю он ехал молча. Потом вдруг спросил:
– У вас в машине есть приемник?
– Нет, конечно.
– А для чего эта кнопка? – Он принялся изучать приборную панель. – А эта?
– Одна стартер. Другая – вроде бы прикуриватель для сигарет. Она не работает. И если вы остановили меня в надежде послушать приемник, – добавил он резко, – я лишь могу предложить вам выйти и попытать счастья у кого-нибудь другого.
– Упаси бог, – сказал пассажир. – Терпеть не могу эту штуку.
– Я тоже.
