— По-моему, мы сумеем подать наш крестовый поход, как надо. Обратимся к инстинкту самосохранения. Это необходимо сделать. Думаю, кое-чего мы сможем добиться, Тони. Спасем «Нейшнл моторс» и спасем государство. Что годится для «Дженерал моторс», годится и для «Нейшнл моторс».
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Тони, — И, пожалуй, не хочу понимать. Где вы набрались этих линдберговских[14] идей?
— Подозреваю, что нам с вами еще долго идти общим путем. Мы в одной когорте, так, кажется, это называется?
— Ну, когда настанет время, вы мне скажете, чего вы от меня хотите. Если это не повредит моим акциям, я согласен.
— Ваши акции обеспечивают нам приличный старт. Если же мы привлечем на свою сторону старика Данкуорта, а также акции страховых компаний, с нами будут считаться.
Тони повернулся и посмотрел Дэвиду прямо в лицо.
— Насколько я понял, вы предлагаете объединиться и взять руководство корпорацией в свои руки?
— На днях мой тесть пришел на заседание административного комитета, посмотрел вокруг и спросил, куда же делась старая гвардия. А я ответил, что перед ним и есть старая гвардия. Теперь настало наше время, Тони.
— Поэтому вы и летите сейчас со мной?
Дэвид Бэттл решил, что он зашел уже достаточно далеко. Он сказал:
— Тони, вице-президентом по производству буду теперь я.
Тони спросил после долгой паузы:
— А Фолк и Клири знают об этом?
— Нет. Кроме Джима это знаете только вы. Даже Пирсон не знает.
— Пирсона кондрашка хватит.
— Почему?
— Католик еще ни разу не поднимался у нас так высоко.
— Вы шутите.
— Нет, я говорю совершенно серьезно. Еще никогда в «Нейшнл моторс» католик не поднимался так высоко.
— Ну, я не стану говорить ему, что связан с папой прямым проводом.
— Что ж, Дэвид, поздравляю. Стало быть, я попадаю к вам в подчинение? Да, конечно.
— Вы так на это смотрите?
— Нет. Я буду сотрудничать с вами, Дэвид, можете рассчитывать на это.
— Я в этом уверен. Надеюсь, вы знаете, что я считаю вас самым несомненным кандидатом из всех. — Дэвид улыбнулся. — И помню, что ваши акции стоят тридцать два миллиона долларов.
Тони Кэмпбелл криво улыбнулся.
— Да, лучше не забывайте про мои акции.
Он сидел в безмолвном смятении. Что все это означает? Что президентом после Джима Паркера будет Дэвид Бэттл? Нет, черт возьми! Это означает только, что какое-то время Дэвид будет номинально его начальником. А затем Тони Кэмпбелл займет президентское кресло, принадлежащее ему по праву. Дэвид знает это и будет вести себя соответственно. Дэвид Бэттл не угроза. Они отлично поладят.
Тони расстегнул ремень.
— Пойду-ка побеседую с кем-нибудь посмазливее.
Дэвид смотрел, как Тони шел по проходу в кухню, к хорошенькой стюардессе с красивыми бедрами. Он угрюмо улыбнулся своим мыслям. Маневр удался: он заставил Тони проглотить горькую пилюлю и сохранил с ним хорошие отношения. Если он будет осторожен, то сумеет прибрать Тони к рукам. А он будет очень осторожен.
До того как появилась семнадцатилетняя Джини Тэмплтон, никто по-настоящему не знал Энтони Кэмпбелла. Он не укладывался в рамки обычных представлений. Получалось нечто парадоксальное. Люди совсем не знали его именно потому, что слишком хорошо знали.
У Дэвида Бэттла было столько же обличий, сколько знакомых. Подобно большинству, Дэвид Бэттл умел показать себя каждому новому человеку с наиболее выгодной стороны, и каждый по-своему воспринимал его. А вот с Энтони Кэмпбеллом дело обстояло иначе. Самые разные люди, соприкасавшиеся с ним, воспринимали его одинаково. Он ни к кому не приспосабливался. Каждый, кто его знал, видел все того же золотого робота. И неизбежно отказывался принять его простоту. И так же неизбежно начинал видеть в нем собственные эмоции и склонности, а так как обычные мерки к Тони Кэмпбеллу не подходили, то в результате никто о нем толком ничего не знал.
И в самом деле он не был человеком в обычном смысле слова. Он был лишен индивидуальности, подлинности, специфических черт, которые проявлялись бы в зависимости от обстоятельств. Он был отражением, пародией на образец добродетели. Все люди были прекрасного мнения об отражении, которое было Тони Кэмпбеллом. Им не за что было уцепиться, чтобы думать о нем скверно. Он был золотой. Он все делал хорошо. И делал не только хорошо, а с энтузиазмом, но без души. Он был зеркалом благородства. Его достоинства и его улыбка были одинаково ослепительны и — одинаково механистичны. Он любил жизнь, но любил ее странно и удивительно — с бесчувственным равнодушием автомата и с прямолинейной примитивной похотью сатира. И те, кто был ближе всего к Тони Кэмпбеллу, думая, что крепко держат его на самом деле сжимали в руке шарик ртути.
