Тони Кэмпбелл был созданием необычной среды и необычных обстоятельств внутри этой среды. Отец его был богат, как Крез. Детство Тони прошло в гранитном доме на Чикагском бульваре в районе внушительных особняков высшего общества, недалеко от деловой части Детройта. Он был единственным сыном, единственным ребенком Роджера Кэмпбелла, второго президента «Нейшнл моторс». В 1935 году Тони завел связь с четырьмя молоденькими девушками. Это доказывало большой талант. Ему было тогда пятнадцать лет.
Некоторые родители, жившие в этом фешенебельном районе и имевшие дочерей, считали, что Тони Кэмпбеллу, пожалуй, доверять нельзя. Но они не располагали никакими доказательствами. Тони был образцовым студентом. Он был прекрасным, скромным спортсменом. Он был симпатично прямодушен и мило почтителен со старшими. А его семья бесспорно была безупречной. Пусть удалившийся теперь от дел Роджер Кэмпбелл явился в Америку из Шотландии без гроша за душой — ему потребовалось всего семнадцать лет, чтобы сменить Эйвери Уинстона на посту президенте корпорации; таким образом нынешнее богатство и прошлые заслуги сделали его почтеннейшим детройтцем.
И все же родители, имевшие дочерей, побаивались Тони Кэмпбелла. Он был слишком хорош, чтобы можно было поверить в его безупречность. Они смотрели не него и выискивали хоть какой-нибудь изъян. Они прислушивались к нему, как прислушиваются к симфоническому оркестру, когда смутно улавливают диссонанс, но не могут сказать точно, откуда он исходит. Больше всего их беспокоил его белый «корд> с кожаными сиденьями.
Его собственный отец снисходительно негодовал:
— Тебе следовало бы ездить в машине „Нейшнл моторс“.
— Но ведь могло быть и хуже, — сказал Тони. — Я мог бы ездить в „ла-саль“.
Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой и обезоружил отца.
Роджер Кэмпбелл сказал:
— Ну, ладно, пусть будет „корд“. Уж лучше эта, чем машина „Дженерал моторс“.
Когда Тони заезжал за дочерями и громко сигналил у ограды, матери говорили: „Детка, скажи, чтобы он подъехал к парадному“, но дочери забывали это сказать. Отцы говорили: „Пятнадцатилетнему мальчишке нельзя водить машину“, но дочери отвечали: „Ах, папочка, его еще ни разу не останавливала полиция“. И отцы сердились, бесились и не могли понять, зачем семнадцати и восемнадцатилетним девушкам ездить кататься с пятнадцатилетним мальчишкой. И смутно подозревали, что доверять ему нельзя, но не вмешивались, потому что деньги Роджера Кэмпбелла сделали бы Тони прекрасным зятем.
По улицам Детройта Тони водил свой великолепный „корд“ очень осторожно. Он никогда не превышал скорости в черте города, потому что у него не было шоферских прав. Никто из родителей, включая его собственных, не знал, что стоило ему выехать на шоссе, как педаль акселератора вжималась в пол и он с ревом уносился в ночной мрак со скоростью сто миль в час. Он любил упоение скоростью. А опыт скоро научил его, что девушки, сидевшие рядом с ним, в таких случаях сначала напряженно съеживались, а потом расслаблялись, дрожа от возбуждения, и переставали сопротивляться.
Тони Кэмпбелл не давал никакого повода к подозрениям. Родителям, имевшим дочерей, не к чему было придраться. Он никогда не пил, не разговаривал громко, был воплощением юношеской порядочности, посещал церковь по собственному желанию и не делал ничего дурного — только любил бешеную езду и соблазнил четырех знакомых девушек. Он жил, как в сказке: на шоссе, когда он там появлялся, никогда не бывало полиции, о его любовных похождениях тоже никто не знал. Сам он о них никому не рассказывал, несовершеннолетние девушки о нем тоже никому не рассказывали, и каждая считала себя единственной.
Тони нравился Чикагский бульвар. Ему нравилось ощущение двадцатикомнатной гранитной респектабельности. Жившие здесь люди принадлежали даже к еще более высокой касте, чем обитатели Грос-Пойнта, хотя особняки там были внушительнее. Четыре улицы — Чикагский и Бостонский бульвары и бульвары Эдисона и Лонгфелло — образовывали как бы остров, представляя собой замкнутый мирок. Людям посторонним чопорная атмосфера этого мирка могла бы показаться душной, но для Тони Кэмпбелла, воспринимавшего все кожей, гранитные дома были теплым солнцем, ласкавшим кожу, отцовские деньги — весенним ветерком, гладившим кожу, а соблазненные девушки — прозрачным озером с прохладной водой, приятно щекотавшей его кожу каждый раз, когда он в нее погружался. Отцы, имевшие дочерей, могли бы скорее понять Тони Кэмпбелла, если бы он представлялся им не великолепным, но загадочным молодым человеком, который прокладывает себе в мире широкую дорогу, а великолепным, но совсем не загадочным молодым львом, блаженно довольным теплым солнцем, освежающим ветерком и прозрачными озерами своей удивительной жизни.
