Далеко в лиственной раме аллеи вновь показалась белопенная струя фонтана. Элизабет неотрывно смотрела на нее и не сразу заметила, что навстречу идет Лотар в непривычно светлом костюме. Он бережно обнял ее, расцеловал в обе щеки, пожал руку Альмут. На минуту-другую все трое остановились посреди дорожки. Лотар рассказал, как доехал, похвалил комнату в гостинице, которую они ему забронировали.
— Хорошо, что вы приехали пораньше, — сказала Альмут, — еще успеете немножко отдохнуть нынче вечером.
С этими словами она ушла проведать брата.
— Как ты, Бетти? — спросил Лотар, беря ее под руку и возобновляя медленную прогулку.
— Спасибо, вполне сносно.
— А руки у тебя как лед и лицо бледное. Слишком уж много на тебя свалилось.
В его голосе сквозили нотки смирённого пыла, который заставил ее внутренне отпрянуть, и все же они продолжали идти рука об руку, как давние друзья.
— Что нового? — полюбопытствовала она.
— Я говорил с Хартвихом, он нам поможет в меру своих сил. А что он рассказал о спекуляциях этого Оттера — ужас! Наша фирма погрязла в долгах и почти вытеснена с рынка. Но у меня есть идея.
— Какая же? Что можно сделать?
— С твоего позволения я вложу свой капитал. Тогда мы, вероятно, выведем фабрику из кризиса.
— Нет, этого ты не сделаешь, — с жаром сказала она. — Я не хочу.
— Почему, Бетти? Куда мне их девать, деньги-то? Поверь, я ими не дорожу, и мне хочется, чтоб ты сохранила фирму. Я буду только рад сделать это для тебя.
— Ты очень добр и настоящий друг, но я не хочу.
— Бетти, — твердил он с жаром, — не отказывайся, ты исполнишь мое самое большое желание.
Она вздрогнула. Он почувствовал это и успокаивающе сжал ее руку.
— Не волнуйся, милая. Не будем сейчас об этом говорить.
Почему это единственный человек, который меня любит? — подумала Элизабет. Как нарочно он! Почему он?
Точно в дурмане, она оторвала взгляд от пестрого узора цветочных клумб, перевела его на белые здания и лесистые склоны гор и вновь устремила под ноги, на дорогу.
Недели, прошедшие со дня увольнения и ухода от Элизабет, Фогтман провел в пути. Почти с утра до вечера он сидел за рулем, мчался вдогонку за призрачным избавлением, которое грезилось ему как сложная, непрерывно меняющаяся система цифр — показатели объема продаж, сроки, даты — и мало-помалу обрело вид абстрактного наброска, созданного из перекрестных линий, в целом похожих на отчетливый, но незавершенный сетевой график, в котором он уже толком не мог разобраться. Опорой системы были несколько узловых точек, а точки эти, как яркие сигналы тревоги, нет-нет да и начинали мигать, указывая ему, куда надо повернуть, чтоб не допустить распада совокупности; иногда в его снах система вращалась, сливаясь в одно световое пятно, все быстрее кружила вокруг черного центра и в конце концов исчезала в нем, будто в собственных глубинах. От этого он испуганно просыпался и на первых порах, бывало, не понимал, где находится. В пустом свете этого страха он вдруг умудрялся поверить, что его жизнь прожита вовсе не им или что он отъединился от этого кошмара и попал в другую, более подлинную жизнь, которой пока не знает. Все это происходило за секунду до пробуждения, во сне, который он стремился продлить, зажмуривая веки. Белые руки отводили прочь что-то мешавшее ему, маячившее возле лица, а однажды он услыхал под окном торопливые шаги, топ-топ, топ-топ, кто-то словно спасался бегством, удалялся, да как рьяно! Я бы теперь не смог бежать так быстро, невольно подумал Фогтман, открыл глаза и сразу же вспомнил и название гостиницы, и городок, и даже дату, а заодно и все прочее — векселя, для которых наступил срок оплаты и которые необходимо пролонгировать; проценты по кредиту; перерасход по текущим счетам; филиалы, где упорно падал оборот, потому что у него нет больше денег на рекламу, а поставщики один за другим прекращали поставки и с каждой неделей все труднее было доставать новый товар; а недавно к этому перечню добавились два банка, отказавшие ему в дальнейшем кредите, и частный заимодавец с «серых» окраин денежного рынка, потребовавший себе двадцать пять процентов; сроки явки в суд, временные распоряжения, угрозы но телефону, вежливые отказы и стереотипные сожаления в приемных и каждодневная надежда, которую он вновь и вновь оживлял в себе, непрерывно перестраивая в уме свою систему.
Если — то, прикидывал он в уме. Если сделал это, можно предотвратить то, а в случае удачи начать заново и отодвинуть конец, нередко выраставший перед ним, точно сплошная серая стена. Все мелкие частичные победы, какие Фогтман еще одерживал, он использовал как оружие против нехватки времени, ведь время — он верил в это — еще таит в себе возможность крутого поворота, надо только улучить благоприятный момент.
