Только теперь, когда он подвинул Ульриху через стол бумаги, их взгляды скрестились. В них не было ненависти, лишь явственно читалось, что теперь они враги, причем в глазах Ульриха эта новая убежденность еще не вполне отделилась от изумления. Все уже прояснилось и отмене не подлежит, но осознание еще не пришло.
— Поздравляю, — сказал Ульрих, — ты, по-моему, долго этого добивался.
— Я счел своим долгом проинформировать Элизабет о результатах финансовой ревизии.
— Замечательно! А вот со мной ты не говорил. Или я запамятовал? — Фогтман встал и отошел к окну, потом со злой усмешкой вернулся к столу. — Ты дал моей жене дурной совет. Если вы теперь разорвете фирму на куски, все развалится. Как, по-вашему, отреагируют банки? А клиентура? Кстати, ты от этого ничего не выиграешь. — Он щелкнул пальцами у Лотара перед глазами. — Ни вот столько!
Он опять отошел к окну, посмотрел во двор. И опять его лицо изменилось, когда он обернулся и шагнул обратно к столу. В нем была какая-то судорожная принужденность, точно он едва сдерживает хохот. А может, и крик.
— Ишь чего захотел, мерзавец паршивый! Голова вскружилась, что ли? — Он весь подался вперед и заорал: — Еще в Мюнхене ты обманул меня своей ревизией! Это тебе я всем обязан! Это ты заманил меня в ловушку!
— Неправда! — возмутился Лотар. И тихо, вполголоса, добавил: — Честное слово, это плод твоего воображения.
Он умолк, глядя Ульриху в глаза, которые пристально смотрели не него, будто он — загадочное чудовище, урод, выставленный на всеобщее обозрение, что-то мерзкое, к чему и прикоснуться-то противно, и тотчас им овладело гадливое ощущение — да, он безобразен, кривобок, и лицо у него красное, одутловатое, — но это ощущение постепенно (он чувствовал) оборачивалось силой, перед которой не устоит никто. Ладно, по-твоему, я свинья, думал Лотар. Так ударь меня! Ударь! Мне безразлично! Я тут ничего не выиграю. Ни вот столько. Я вообще никогда ничего не выигрываю. Ну, ударь! Мне это нужно. A-а, вот видишь, тебе этого не понять. Ты тоже конченый человек.
Ульрих отвернулся, выдвинул ящик стола, разыскивая что-то, чего там, похоже, не было, и снова задвинул его. Усталый, растерянный, он тяжело опустился в кресло.
— Не понимаю, как же так? Вы договариваетесь у меня за спиной! После стольких лет! Почему я объясняюсь с тобой, а не с Элизабет?
— Потому что она просила меня сказать тебе обо всем. — Лотар выпрямился.
— Тогда я сам поеду и поговорю с ней, прямо сейчас.
— Ее нет, — сказал Лотар,
— Как нет? Где же она?
— Уехала. Она не хочет больше с тобой видеться. И тебя просит уехать. Вещи твои собраны, чемоданы в передней. Все прочее будет улажено через юристов. Я уполномочен известить тебя и об этом.
— Ловко. Ловко закручено. Быть не может, чтоб Элизабет сама додумалась.
— В ее нынешнем состоянии, Ульрих, разговоры бессмысленны. И ты ее не переубедишь, поверь. Вы только измучите друг друга.
— Прекрати ты, лицемер! Выкладывай, где она!
Лотар не ответил, только положил локоть на ручку кресла. Он ждал. Его лицо в толстых очках, с тонкогубым, капризным ртом было неподвижно.
— Она уехала к Кристофу? — спросил Ульрих уверенно, будто заранее зная ответ.
— Нет, не к Кристофу.
Ульрих кивнул и задумчиво посмотрел в окно. Наконец тихо сказал:
— Сделай одолжение, оставь меня одного.
— Ты, кажется, недопонял, — сказал Лотар. — Ты должен передать мне ключи.
И снова их взгляды встретились, и он увидел, как в глазах Ульриха, спокойных, задумчивых, усталость изгладила последнюю тень изумления. Легонько, как треплют по холке большую собаку, Ульрих похлопал ладонью по столу и поднялся.
— Ключи заберешь через час у швейцара, — сказал он и вышел из кабинета.
Еще не до конца стемнело. Пока можно было смутно различить зелень листвы и еловых лап на опушке леса и разноцветные багажники автомобилей на стоянке. Но за кустами, которые отделяли стоянку от автострады, все машины давным-давно зажгли фары и пролетали мимо как серые тени.
Прислонясь к своей машине, Фогтман курил и раздумывал, ехать ли дальше или сперва заглянуть в ресторан — вон он на пригорке, чуть в стороне от дороги, — выпить кофе и перекусить. Наверное, не стоит бросать без присмотра на темной стоянке машину, где на заднем сиденье кучей свалены чемоданы, схваченная второпях одежда и документы.
Он затоптал окурок и вытащил из пачки новую сигарету. Зажигалка работает исправно, маленький услужливый огонек, — по крайней мере с ней все было в порядке. Темнота густела. Сумерки вдруг заспешили — и мир вокруг был уже черно-серый, полный огней и шороха протекторов. Люди, направлявшиеся из освещенного ресторана к своим автомобилям, косились на него: наверное, считают чудаком, а то и вовсе подозрительным типом. Он стоял, с виду точь-в-точь шпион или гангстер, будто дожидался кого-то. А он всего-навсего одинокий человек, который курит, поскольку понятия не имеет, что делать дальше.
