Теперь он нередко ночевал в задних комнатах своих филиалов, а иногда в маленьких гостиницах или на постоялых дворах; прежде он к ним и близко не подходил — брезговал, сейчас же чувствовал себя там уютно, уверенный, что не встретит никого из знакомых. Как правило, он до утра уже не выходил, закатывал прямо в номер парочку бутербродов, или яичницу-глазунью, или бутылку пива либо съедал в гостиничном ресторанчике какое-нибудь блюдо попроще, из верхней трети меню. Потом некоторое время задумчиво сидел над рюмкой вина, наблюдая за суетой возле стойки и у других столиков.
Он вставал с ломотой во всем теле и, пока одевался и убирал в сумку туалетные принадлежности, приводил в порядок свои мысли, а затем, читая газету и нехотя жуя завтрак, сидел за столом либо перелистывал свои бумаги. Едва он снова влезал в свой большой серебристо-серый «мерседес» — последний остаток былой роскоши — и ехал навстречу очередному деловому свиданию или в один из своих филиалов, самочувствие улучшалось. Он опять что-то делал, он двигался вперед. Гнетущая тяжесть немного ослабевала. Пусть ненадолго, но он чувствовал себя вне опасности в мягком, закрытом мирке автомобиля, полном спокойного, ровного рокота мотора. Все шло по его желанию, машина подчинялась нажиму стопы, каждому легкому повороту руля и без труда несла его мимо длинных верениц грузовиков, мимо других автомобилей, будто все на свете достижимо и никаких серьезных преград не существует. Голубые указатели вдоль шоссе манили новыми и новыми возможностями. Почему бы и нет? — часто думал он. Иногда с бензоколонки, где пил из бумажного стаканчика жидкий автоматный кофе, он звонил своей секретарше или шефу отдела закупок Кирхмайру, а не то в бухгалтерию либо управляющему каким-нибудь филиалом, расспрашивал о текущих делах, давал новые указания, слушал то растерянные, то энергичные голоса.
Прижимая к уху телефонную трубку, он невольно поворачивался так, чтобы сквозь грязные стекла кабины видеть свой «мерседес» на стоянке. Это неизменно успокаивало его, словно машина была последним надежным приютом, возможностью бегства.
Ехать. Появляться. Исчезать. Иногда он вдруг менял маршрут, потому что возникала новая идея. Неожиданно наведывался к клиентам или поставщикам или появлялся в одном из филиалов и подстегивал своей беспокойной деловитостью поредевший персонал. Он во все вмешивался, критиковал расстановку товаров на полках, заново оформлял витрины, одни цены повышал, другие снижал, осматривал и переустраивал склады, организовывал распродажи, названивал по телефону, а после закрытия магазина еще раз в одиночку обходил полупустые склады, точно мог при этом составить себе иное, более выгодное мнение.
Приехав в Мюнхен, он сразу порвал с Катрин. Встретился с нею в маленьком кафе в центре и коротко объяснил, что дела его обстоят более чем скверно и содержать ее теперь ему не по средствам. Он думал, что кончить все таким образом будет честно и справедливо, и был изумлен тем, как отнеслась к этому Катрин. Она побледнела (даже сквозь грим было заметно) и, с трудом подавляя дрожь, воскликнула:
— И ты можешь вот так меня бросить?!
— Извини, я же не но своей воле, — смущенно сказал он.
— Удираешь тайком, ни секунды не задумываясь, каково будет мне и что я должна теперь делать! Опять идти на поклон к Дорис и Отлю. Представляешь, чего это мне стоит? О, я всех вас ненавижу!
Фогтман с изумлением уставился на Катрин. Он считал жертвой одного себя, а поэтому и волнение Катрин, и ее испуг привели его в замешательство. Разве женщине такого склада — легкомысленной, элегантной, ироничной — пристало жаловаться ни судьбу?
— Мне очень жаль, — сказал он, — но у меня на шее четыре миллиона долгу. Я понятия не имею, как выпутаться из этой истории.
— Господи боже мой, да как же это вышло?
Он рассказал об Урбане и Оттере, о своем увольнении, которое еще обострило ситуацию, и ему почудилось, будто Катрин прямо на глазах начинает в нем сомневаться.
— Мне хочется рюмочку коньяку, — попросила она.
Выпив коньяк, она немного успокоилась. И вдруг из глубины собственной прострации Фогтман услыхал, что говорит она уже о том, как все будет после их разлуки.
— Давай о себе знать, — сказала она. — И хоть изредка вспоминай меня, ладно?
Он пообещал, намекнув, что, вероятно, сумеет выйти из прорыва, только она, похоже, не поверила. Затем он предложил отвезти ее домой, но у нее были иные планы, уже не имевшие касательства к нему, вероятно, он бы даже помешал. Они торопливо обнялись — и Катрин пошла прочь. Он провожал ее взглядом и не мог представить себе ее лицо, даже походка у нее была совсем чужая.
Вот, думал он, такие, брат, дела. Повернулся и зашагал в противоположную сторону, сам не зная куда. Он никуда не спешит. Нигде его не ждут. Завтра будет видно, что предпринять дальше. Пора наконец решиться на закрытие пяти-шести филиалов: ведь товара не хватает. Временное выравнивание линии фронта — вот как это называется. А вовсе не обязательно катастрофа.
