— Хватит! — кричит она. — Ульрих, прошу тебя, прекрати!
Но она кричит слишком тихо, неуверенно, робко. Она не знает, как быть. И так ведь наделала слишком много ошибок, защищая Кристофа от отца или тайком, за спиной у Ульриха, утешая и балуя его. А когда на нее накатывает необъяснимая, дурацкая тоска и ей самой нужны защита и утешение, она притягивает к себе хрупкое детское тельце и осыпает мальчика поцелуями. Но его, похоже, эти приступы материнской нежности пугают не меньше, чем боксерские выпады Ульриха. Он не сопротивляется ей, не может сопротивляться, а когда она пытается поговорить с ним по душам, в ответ слышит только жалобное, плаксивое «не знаю», от которого Ульрих всегда приходит в ярость. И тогда она видит сына глазами Ульриха, понимает его нетерпение и разочарование и чувствует, что виновата перед обоими.
Слава богу, перестали. Ульрих стянул перчатки и не глядя уронил на траву. Напрасный труд, ему это надоело. Кристоф наклоняется, подбирает перчатки и. видимо подчиняясь отцовскому распоряжению, несет их к машине, чтобы потом на какое-то время исчезнуть.
Не от нее ли у него эта тяга скрываться и прятаться? Девчонкой, играя с другими детьми, она, если вдруг вспыхивала ссора, просто убегала в заросли крапивы и затаивалась, чтобы ее не нашли. И Кристоф такой же. Еще когда он совсем малышом был, она извлекала его из самых немыслимых укрытий, где он сидел как заколдованный, не желая отвечать на ее расспросы, так что иной раз и не поймешь, что его обидело или испугало. А с недавних пор стал бродить по ночам, особенно если днем его что-то взбудоражило. Словно от толчка, она пробуждается от тихого, жалобного хныканья. Скорчившись, он сидит или лежит где-нибудь в углу комнаты, ее почти не узнает и. как правило, бывает мокрый. Сонный, он виснет у нее на руках, пока она меняет ему пижаму и несет обратно в кровать. Однажды они разбудили Ульриха. В тусклом свете ночника она не разглядела его лица, но ощутила волну плохо сдерживаемого отвращения. Он порекомендовал ей сводить Кристофа к врачу.
Она все время чувствует себя виноватой из-за этого ребенка, родившегося на два месяца раньше срока и долго пролежавшего в кувезе, маленькое, сморщенное, красновато-синюшное тельце, подергивающееся от неведомых нервных токов, которые продолжали сотрясать его и позже, когда ей, наконец, разрешили забрать малыша домой. Ульрих был неизменно внимателен, ласков и в клинике, и дома окружил ее цветами. А когда в первый раз пришел в клинику, надел ей на шею двойную нитку жемчуга. Ей стоило немалых усилий сделать вид, что она рада подарку. Слишком она впечатлительна, слишком ранима, чтобы не догадаться: Ульриха разочаровал этот ребенок.
— Он еще вырастет и будет большим и сильным, — выдавила она чуть не плача, но с улыбкой, а когда Ульрих ушел, уже не смогла сдержаться и разревелась. Ей было горько оттого, что он удручен, разочарован этим слабеньким, семимесячным комочком, единственным недоношенным ребенком среди всех этих здоровеньких, крепких младенцев, чьи напористые, горластые крики доносились до нее из коридора по пять раз на дню, когда их везли на кормление к счастливым матерям, а она с перебинтованной грудью лежала в своей заваленной цветами одноместной палате. Но ей было еще и стыдно оттого, что она предала свое дитя этими пугливыми, малодушными извинениями, словно пытаясь оправдать его, когда надо было видеть в нем только хорошее, только счастье и надежду, оберегая его этим чувством от всех дурных глаз. Но ей недоставало уверенности. Слишком мало верит она в себя, слишком трепетно ждет подтверждений, что Ульрих в ней не обманулся. Ибо она до сих пор не знает, почему он на ней женился. Ведь были же у него какие-то свои причины, связанные именно с ней, с ней одной, ведь не мог же он, как предостерегал отец и по-хамски напрямик заявил ее братец, сделать это только ради ее денег? Ее возмутила бесцеремонность, с которой они оба так прямо ей об этом и сказали, когда она по возвращении из Швейцарии объявила им о своей помолвке, но в глубине души она думала то же самое, и только твердая и, как она себя тогда уверила, святая надежда, что она сумеет подвести под их брак иные, новые, лучшие основы, придавала ей мужества.
Когда она приняла эго решение, у нее словно камень с души свалился. Теперь она могла без смущения делать Ульриху подарки. У него ведь не было ни денег, ни самых необходимых вещей, и первым делом его нужно было одеть. Для нее все это было как бы тайным вступлением во владение, и поначалу она боялась, что он будет сопротивляться. К ее изумлению, он не ломался и не заставлял долго себя упрашивать. Она сочла это добрым знаком. Если бы он нацелился только на ее деньги, он бы наверняка вел себя иначе. Ей и сегодня стыдно вспоминать обо всех этих боязливых расчетах. Всякий раз, когда ее вера в себя колебалась, в память прокрадывались жалкие, подлые подозрения отца и брата. А Ульрих, напротив, оказался куда прямей и проще, он связал с ней свою жизнь доверчиво и без тени сомнений.
