Он ехал правильно, его путь был свободен. Его не остановят. «Иллер, Лех, Изар, Инн — все к Дунаю как один», — напевал он. А чем же иным, как не видением бескрайней, неведомой жизни представлялось ему в детстве слово «Дунай», и разве не к этой жизни стремился он всеми усилиями и помыслами, сквозь невзгоды и разочарования. Жизнь. Она отпущена каждому, пусть и разным сроком. Но он имеет в виду совсем не это. Он имеет в виду нечто совсем иное, необъятное, некий бесконечный мир, в который ты врываешься яркой, ослепительной вспышкой. Не по этой ли вспышке тосковала его мать, не ее ли искала в дешевых романах, которые читала запоем, когда заболела, не к этой ли вспышке стремился отец, уходя на войну, где пропал без вести? Быть может, оба они передали ему частицу своей тоски и своих грез? Почему же в других людях нет ни искры этого огня? Почему большинство только коптят небо тусклыми свечками своих жизней да еще зорко следят, чтобы свеча соседа не горела ярче, почему вокруг одни ханжи, обыватели, завистники, которых надо опасаться, пока не пробьешься наверх, откуда на них можно просто плюнуть? Ибо когда ты наверху — они сразу становятся как шелковые. Перед успехом они мгновенно пасуют. Но ничего, он уже почти у цели. Осталось чуть-чуть. Его мечта уже приняла зримые очертания. У нее даже есть имя. Это огромный, ослепительный город Мюнхен, где он уже месяц возглавляет собственную процветающую фирму. Он все еще не мог в это поверить и иногда, когда знал, что за ним не наблюдают, от восторга пристукивал себя по лбу. Или крепко-накрепко сжимал кулак, словно боясь упустить свое счастье. Неужто это все правда?! Он и надеяться не смел, что все преграды устранятся с его пути так легко и просто. Мечта, за которой он столько гонялся, теперь сама накрыла его своей капризной волной.
Через четверть часа он будет в городе. Небо впереди заметно посветлело. Видимо, он проскочил фронт циклона — дождь начал утихать. Внутреннее напряжение отпустило, он понял это потому, что непроизвольно сбросил скорость. Ведь он мчался, как на ралли. Теперь он еще успеет часа два поработать в кабинете. Пленки тем временем застенографируют, так что к завтрашнему совещанию все будет готово. А сегодня он проведет вечер с Катрин, они вчера договорились, когда он позвонил ей вечером из гостиницы. Пойдут поужинать в «Рим» или к Бётнеру на Театинерштрассе, там приятно посидеть, и обслуживают превосходно. Дорис опять укатила со своим антикваром. Мотаются где-то во Франции, ищут редкий товар. Так что, если будет охота, можно у Катрин заночевать. И кстати, отнюдь не на птичьих правах, с тех пор как он выплатил ей трехмесячную квартирную плату и еще кое-что для нее сделал. Это у них само собой получилось, просто в один прекрасный день она без околичностей ему объяснила, что уже давно живет подачками Дорис от щедрот антиквара.
— Я могу, конечно, опять обратиться в агентство переводчиц, — сказала она. — Но ведь ты сам знаешь, что это такое: та же проституция, только поприличней.
На следующий день он послал ей чек, три квартирных платы, да еще округлил сумму сотни на три. Наутро она позвонила ему на службу.
— Привет. Тут что-то по почте пришло. Это мне?
— Конечно, — ответил он.
— Ужасно мило с твоей стороны. Я тебя целую.
Поцелуи он взыскал в тот же вечер, но о деньгах она больше не заговаривала.
Так брать или не брать завтра с собой Катрин в отель «Вальдмюллер», несмотря на то что Оттер был у них в гостях и знаком с Элизабет? Это был тоскливый, ужасный вечер. Ужин Элизабет приготовила без души, держалась натянуто и подчеркнуто скучно. Оттер ей явно не понравился. Но по сути все ее недовольство относилось к нему, потому что он привел этого человека к ним в дом, затевал с ним какие-то дела, зачем-то хотел показать ему фабрику, и виллу, и парк. Она стала болезненно чувствительной и, видимо, недоверчивой, хотя виду не подавала, предоставив ему полную свободу решений. Но был в ее поведении какой-то скрытый и яростный протест, ненависть к себе и острая неприязнь к нему. После кофе она почти демонстративно удалилась, показывая, что ничего не желает знать о делах, которые они с Оттером намерены обсудить. И Оттер не мог этого не почувствовать.
