Победивший дракона полностью

Почти каждому знаком шум, когда его создает какая-либо жестяная круглая вещь, положим, крышка от жестяной банки, если она выпала из рук. Обычно шум даже не бывает слишком громким, крышка падает, подскакивая, катится на ребре дальше, и, собственно, неприятно лишь тогда, когда порыв подходит к концу и крышка, покачиваясь, обо что-то стукается, прежде чем улечься плашмя. Вот – все, от начала до конца; жестяной предмет падал за стенкой, катился, оставался лежать, а в промежутке, в определенном интервале, слышалось глухое топанье. Как все повторяющиеся шумы, этот тоже казался внутренне организованным; он изменялся и в точности себя не повторял. Что как раз и говорило о его закономерности. Шум мог стать запальчивым, или кротким, или меланхолическим; мог торопливо закончиться или скользить бесконечно долго, прежде чем успокоиться. И последнее пошатывание всегда внезапно обрывалось. Напротив, в добавочном топанье чувствовалось нечто почти механическое. Но оно всегда по-иному, как по заданию, делило шум на отрезки. Эти подробности я могу теперь перебирать гораздо тщательней; комната через стенку со мной пуста. Он последовал домой, далеко, в провинцию. Он должен отдохнуть, прийти в себя. Я живу на самом верхнем этаже. Справа – остальной дом, подо мной еще никто не вселился: я без соседа.

При таком настрое меня почти удивляет, что я не легче воспринимал происходящее. Хотя каждый раз чувство все же предупреждало меня заранее. Стоило бы воспользоваться. Не пугайся, сказать самому себе, теперь это наступает; ведь я знал, что никогда не обманываюсь. Но все заключалось, может быть, как раз в фактах, тех, что я позволил сообщить мне; с той поры, как их узнал, я стал еще пугливей. Происходящее касалось меня почти призрачно, поскольку упомянутый шум запускало маленькое, медленное беззвучное движение – когда глазное веко самочинно опускалось и закрывало ему правый глаз в то время, когда он читал. Вот, собственно, самое сущностное во всей истории, одна эта мелочь. Ему уже несколько раз пришлось переносить экзамен, самолюбие стало уязвимым, и люди из дома, должно быть, всякий раз ему писали, поторапливая. Ничего не оставалось, кроме как собраться, взять себя в руки. Но тогда, за несколько месяцев до развязки, одолела слабость – маленькое, невозможное утомление; и смехотворное, как если бы оконная гардина не захотела оставаться наверху. Уверен, что он неделю за неделей полагал, что слабость преодолима. Иначе мне бы не пришла в голову идея предложить ему мою волю. В один из дней я понял, что конец близок. И с тех пор, как почувствовал, что это вот-вот наступит, я вставал с моей стороны стены и умолял его воспользоваться моей волей. И со временем мне стало ясно, что он соглашается. Может быть, и зря, особенно если учесть, что помочь, собственно говоря, не удалось. Даже если принять во внимание, что мы несколько отсрочили развязку, все же остается под вопросом, действительно ли он воспользовался теми мгновениями, какие мы отыграли. Что касается моих затрат, то я их начинал чувствовать. Помню, спросил себя, должно ли так продолжаться и впредь, как раз под вечер того дня, когда кто-то поднимался на наш этаж. При узкой лестнице всякая ходьба причиняла много беспокойства в столь маленькой гостинице. Некоторое время спустя показалось, что кто-то вошел к моему соседу. Наши двери в коридоре – последние, его дверь – в коридорном тупике, перпендикулярно и впритык с моей. Я знал, что он у себя иногда видится с друзьями, и, как говорится, совершенно не интересовался его средствами и возможностями. Может быть, его дверь еще много раз открывалась, чтобы прийти с улицы и уйти. За это я действительно не в ответе.

Итак, в этот самый вечер ситуация представлялась хуже, чем когда-либо. По времени не слишком поздно, но я от усталости уже лег в постель; вероятно, заснул. Вдруг вскочил, как если бы ко мне прикоснулись. И сразу началось. Что-то, упав, подскочило и покатилось, и на что-то натыкалось, и пошатывалось, и хлопнулось. Топанье было ужасным. Между тем снизу вразумительно и зло стучали в потолок. Естественно, новенький постоялец тоже встревожился. И вот: скрипнула его дверь. Я уже настолько включился, что подумал, что слышу именно его дверь, хотя он удивительно осторожно с ней обходился. Мне показалось, что он приближается. Конечно, он хотел знать, в какой комнате и что происходит. И что меня неприятно поразило – его преувеличенная деликатность. Конечно, он мог уже заметить, что рассчитывать на спокойствие в доме не приходится. Почему же все-таки он приглушал свои шаги? Некоторое время я думал, что он находится около моей двери, а затем услышал, уже не сомневаясь, как он вошел в соседнюю комнату. Он вошел без всяких затруднений в соседнюю, через стенку со мной, комнату.