Другой Николай Кузьмич, на софе из конского волоса, тот, кого одарили, совсем не выглядел бесшабашным, и можно было предположить, что он останется благоразумным. Он действительно не изменил ничего в своем скромном, регулярном образе жизни, а воскресенья теперь использовал для того, чтобы приводить в порядок свои расчеты. Но уже через пару недель ему пришло в голову, что он немыслимо много тратит. «Я уплотнюсь», – подумал он. Он вставал пораньше, умывался наскоро, чай пил стоя, в контору бежал трусцой и прибывал раньше всех. Он на всем экономил немного времени. Но к воскресенью ничего не сэкономилось. И он понял, что его обманули. «Мне не стоило размениваться», – сказал он себе. Как долго расходуется год. Но эта пресловутая мелочь растрачивается непонятно как. И настал отвратительный вечер, когда он сидел в углу софы и ждал господина в шубе, чтобы потребовать назад свое время. Он запрет дверь на засов и не выпустит обманщика, пока тот не раскошелится. «Банкнотами, – скажет он ему, – не возражаю – по десять лет». Четыре банкноты по десять и одну номиналом в пять лет, а остаток пусть заберет себе, черт с ним. Да, он готов подарить ему остаток, лишь бы не возникало никаких затруднений. Раздраженный, сидел он на софе из конского волоса и ждал, но господин не приходил. И он, Николай Кузьмич, кто пару недель тому назад с легкостью видел себя сидящим здесь, теперь, когда на самом деле здесь сидел, не мог себе представить того, другого Николая Кузьмича, в шубе, великодушного. Одному небу известно, что с ним стало; может быть, напали на след его шулерства, и он уже сидит где-нибудь в тюрьме. Наверняка не одному ему он принес несчастье. Такие мошенники всегда работают по-крупному.
Ему пришло в голову, что должно существовать государственное властное учреждение, вроде банка времени, где он мог бы обменять на крупные ассигнации хотя бы часть своих нищенских секунд. Они же неподдельные, в конце концов. Он никогда не слышал о таком учреждении, но в адресной книге наверняка должно найтись нечто подобное, на
Позднее Николай Кузьмич всегда уверял, что в тот воскресный вечер он, хотя по понятным причинам пребывал в довольно подавленном настроении, ничего не выпивал. Он пребывал совершенно трезвым, когда случилось следующее, – насколько вообще можно говорить, что тогда что-то произошло. Может быть, он немного вздремнул в своем углу, это всегда нужно иметь в виду. Сперва краткий сон принес ему истинное облегчение. Я оперировал цифрами, сказал он себе, теперь я ничего не понимаю в цифрах. Но ясно, что им нельзя придавать слишком большого значения; они, так сказать, лишь инструментарий государства, для порядка. Никто не видел их, цифры, нигде, кроме как на бумаге. Исключено, чтобы кому-то, например, в обществе встретилась цифра Семь или Двадцать пять. Такое попросту невозможно. И по чистой рассеянности и разбросанности случилась эта маленькая путаница: время и деньги, как если бы их нельзя отличить друг от друга. Николай Кузьмич почти засмеялся. Все же хорошо, если сам себя ловишь на подтасовке, и своевременно, самое важное, что своевременно. Теперь должно быть по-другому. Время, да, скрупулезная и мучительная вещь. Но разве это касается его одного, разве у других время не идет, как он выявил, в секундах, даже если они ни о чем не догадываются?
