Победивший дракона полностью

Так ведь у меня с тех пор, как странствую в одиночку, соседей перебывало видимо-невидимо. Сверху и снизу, справа и слева, иногда все четыре вида одновременно. Я мог бы просто написать исторический трактат про моих соседей; так сказать, труд жизни. Правда, получилась бы скорей история болезненных состояний, порожденных ими; но это – отличительное свойство всех подобных существ, чье наличие можно установить только по расстройствам, возникшим из-за них в определенных тканях.

Мне попадались непредсказуемые соседи и очень размеренные. Я сидел и пытался выявить закон первых, поскольку ясно, что и у них такой закон имеется. И если пунктуальные однажды вечером не являлись, то сам себе расписывал, что с ними могло случиться, и оставлял мой свет гореть, и тревожился, как молодая жена. У меня случались соседи, когда они как раз кого-нибудь ненавидели, и соседи, когда они уже запутались в сильной любви; или я переживал, если у них среди ночи одно внезапно менялось на другое, и тогда, конечно, о сне нечего было и думать. Иногда вообще я мог убедиться, что сон – отнюдь не такое частое явление, как думают. Оба моих петербургских соседа, например, отводили на сон совсем ничего. Один стоял и играл на скрипке, и я уверен, что он при этом не обращал внимания на поглядывающие дома, не перестававшие оставаться светлыми в неправдоподобные августовские ночи. Правда, о другом соседе, справа, я знал, что он лежит лежнем; в мое время он вообще не вставал. Он даже закрыл глаза; но нельзя сказать, что он спал. Он лежал и произносил длинные стихи, стихи Пушкина и Некрасова, нараспев, как дети декламируют стихи на уроке, если учитель требует. И, несмотря на музыку моего левого соседа, именно он со своими стихами окуклился в моей голове, и Бог знает, что выползло бы из куколки, если бы студент, который его иногда посещал, однажды не ошибся дверью. Он-то и рассказал мне историю своего друга, и выяснилось, что она в какой-то мере меня успокоила.

Во всяком случае, благодаря случайной и, слово в слово, недвусмысленной истории многие драконы моих домыслов погибли в зародыше.

Этот мелкий чиновник за стеной однажды, в воскресенье, осенился идеей разрешить странную задачу. Он предположил, что проживет еще довольно долго, скажем, еще пятьдесят лет. Великодушие, проявленное тем самым по отношению к себе, привело его в блестящее настроение. Но захотелось превзойти самого себя. Он подумал, что эти годы можно разложить на дни, часы, минуты, а если не полениться, то и на секунды, и считал, и считал, и получилась такая сумма, какую он еще никогда не видел. У него закружилась голова. Ему пришлось немного передохнуть. Время драгоценно, слышал он всегда, и его удивило, что человека, обладателя такого количества времени, никто не охраняет. Как легко его можно ограбить. Но потом к нему вернулось хорошее, почти озорное расположение духа, он надел свою шубу, чтобы выглядеть немного шире и статней, и подарил себе весь баснословный капитал; и между тем обратился к себе самому с несколько покровительственной речью:

«Николай Кузьмич, – сказал он благосклонно, и представляя, что он, еще без шубы, худой и скудный, сидит на софе, набитой конским волосом, – я надеюсь, Николай Кузьмич, – сказал он, – вы ничего не возомните о себе при таком богатстве. Всегда помните, что это не главное, что есть хотя и бедные, но, безусловно, респектабельные люди; есть даже обедневшие из благородных и генеральские дочки из тех, что бродят по улицам и кое-чем торгуют». И благодетель привел еще множество известных всему городу примеров.