Победивший дракона полностью

Не сказать, что Николаю Кузьмичу совсем не присуще злорадство: «Ничего, все равно почувствуют…» – как раз подумал он, но тут обнаружилось нечто своеобразное. Вдруг что-то повеяло ему в лицо, зашумело в ушах, почувствовалось на руках. Он открыл глаза. Нет, окно плотно закрыто. И он, сидя с открытыми глазами в темной комнате, понял: то, что он сейчас ощущает, – действительное время, и оно проходит мимо. Он буквально узнал его, все эти секундочки, одинаково прохладные, одна за другой, – но быстры-то, быстры. Одному небу известно, что они еще замышляют. И надо же, все выпало ему, Николаю Кузьмичу, кто любой сорт ветра воспринимал как издевку. И что же теперь – сидеть, а все так и будет продолжаться, всю долгую жизнь. Он уже предвидел все невралгии, – а они, ясное дело, подцепятся, он пребывал вне себя от ярости. Он вскочил, но неприятные внезапности еще не кончились. Даже под ногами возникло некое движение, и не одно, а странная перемешка колебательных движений, качка. Он оцепенел от ужаса: неужели земля? Определенно, земля. Ведь она же все-таки движется. Еще в школе, помнится, говорили, хотя несколько легкомысленно, а потом эту тему охотно заминали; считали ее неуместной. Но теперь, когда он так восприимчив, он тоже – почувствовал. Чувствуют ли другие? Может быть, но виду не подают. Вероятно, они ничего и не заметили, матросы. Но Николай Кузьмич, как нарочно, но этой части весьма щепетилен, он даже избегал трамваев. Он, пошатываясь, бродил по комнате, как по палубе, и за что-нибудь хватался то справа, то слева. К несчастью, он вспомнил о наклоне земной оси. Нет, такую качку не вынести. Он почувствовал себя неприкаянно. Лежать и держаться спокойно, – где-то и когда-то он это вычитал. И с тех пор Николай Кузьмич лежал.

Он лежал и даже не открывал глаз. И наступило время, так сказать, меньшей подвижности дней, где все вполне терпимо. И тогда он придумал декламировать стихи. Не поверят, как это помогло. Если стихотворение читать медленно, с монотонными ударениями на концевых рифмах, тогда каким-то образом возникает некая стабильность, и ее можно увидеть, разумеется, внутренним зрением. Счастье, что все эти стихи он знал наизусть. Но он всегда особенно интересовался литературой. Николай Кузьмич не жаловался на свое самочувствие, уверял меня знающий студент. Лишь спустя какое-то время он стал преувеличенно восхищаться теми, кто, как друг-студент, не замечая, переносит движение земли.

Я вспомнил эту историю с такой дотошностью, потому что она меня необычайно успокоила. Могу со всей уверенностью сказать, что мне больше никогда не попадался столь же приятный сосед, как Николай Кузьмич, и он, наверное, мной тоже восхищался.

После этого опыта я в подобных случаях старался всегда опираться на факты. Я заметил, что они проще и облегченней, чем догадки. Как если бы я не знал, что все наши соображения сильны задним числом, что они – умозаключения, не более того. Сразу же за ними начинается новая страница с чем-то совершенно иным, без перехода. Что в теперешнем случае мне помогла пара фактов, когда их играючи удалось установить. Сейчас их перечислю, но прежде скажу, что меня занимает в данный момент: они скорей ухудшили мое положение, и без того уже довольно тяжелое (как теперь признаюсь), и сделали его еще обременительней.

К моей чести следует сказать, что в эти дни много писал; писал судорожно. Правда, когда выходил на улицу, то с неохотой думал о возвращении домой. Даже делал небольшой обходной крюк и таким способом терял полчаса, не тратя их на писание. Признаю, это – слабость. Но как только я оказывался в моей комнате, я ни в чем не мог себя упрекнуть. Я писал, я жил моей жизнью, а там, через стенку, текла совсем другая жизнь, и с ней я ничего не делил: жизнь студента-медика накануне экзамена. Ничего подобного у меня не предвиделось, и уже это стало решающим отличием. Да и в остальном наши обстоятельства различались, как только можно. Все казалось вполне убедительным и меня устраивало. Вплоть до того момента, когда узнал, что рано или поздно это наступит; тогда сразу забыл, что между нами нет ничего общего. Я вслушивался так, что мое сердце начинало стучать совсем уж громко. Все оставлял и вслушивался. И потом это наступило: я никогда не ошибался.