Это случилось в Венеции, осенью, в одном из тех салонов, где мимоезжие иностранцы собираются вокруг хозяйки дома, такой же иностранки, как они сами. Люди толпятся, обступая, со своей чашкой чая и каждый раз приходят в восторг, когда сведущий сосед коротко и скрытно поворачивает их к дверям, чтобы прошептать им какое-то имя – с обязательным венецианским призвуком. Они заранее настроены на самые крайние и исключительные имена, их ничем не удивишь, потому что как ни экономны они в своих переживаниях, но в этом городе они с небрежностью предаются преувеличенным возможностям. В своей обычной жизни они постоянно путают чрезвычайное с запретным, так что предощущение чудесного, позволенное ими теперь самим себе, приобретает на их лицах грубое, беспутное выражение. То, что у себя дома с ними стряслось бы только в какой-то момент на концерте или при амурных отношениях наедине, здесь, среди ластящихся соблазнов, они выставляют напоказ как нечто вполне правомерное. И как, будучи совершенно неподготовленными и не осознавая никакой угрозы, они позволяют музыке подзадоривать себя почти смертельными признаниями в телесной болтливости, точно так же по давно заведенному обычаю, нимало не постигая сути Венеции, они вручают себя оплаченному обмороку гондол. В молчаливую уживчивость погружаются уже немолодые супруги, хотя во время всего путешествия обмениваются сердитыми репликами; на мужа находит приятная утомленность от своей дражайшей половины, в то время как она чувствует себя юной и вялым местным жителям поощрительно кивает с неизменной улыбкой, как если бы зубы у нее из сахара и могут растаять во рту. И если к ним прислушаться, то окажется, что они уезжают завтра, или послезавтра, или в конце недели.
И теперь я стоял среди них и радовался, что я не уезжаю. Вскоре похолодает. Мягкая, опиумная Венеция их предрассудков и запросов исчезнет вместе с сонливыми иностранцами. И однажды утром Венеция станет другой, действительной, бодрой, хрупкой до разлета вдребезги, нисколько не из грез: возникшая по чьей-то воле на месте затопленных лесов, посреди Ничто, принужденная к жизни силой и, наконец, насквозь и сплошь неповторимая Венеция. Закаленное, ограничившееся самым необходимым тело, по чьим венам бессонный Арсенал гонит кровь своей работы, и, еще привязчивей тела, он, беспрестанно ширящийся дух, тот самый, что оказался сильней, чем аромат благоуханных стран. Суггестивное, внушенное государство, которое соль и стекло своей нищеты выменивало на сокровища народов. Прекрасный противовес миру, противовес, вплоть до своих украшательств полный латентных, скрытых энергий, внервляемых[187] все более тонко, – это Венеция.
Понимание, что я знаю Венецию, пришло ко мне среди всех этих обманывающихся людей с такой беспрекословностью, что я огляделся, чтобы каким-то образом кому-нибудь довериться. Разве можно предположить, что в залах не найдется ни одного, кто невольно не ждал, чтобы его просветили относительно сути окружающей местности? Юного человека, кто сразу понял бы, что здесь взметнулась ввысь, как пламя, не услада, а образцовая воля, и востребованней и строже осуществленней, чем она, больше нигде не нашлось? Я ходил туда-сюда, моя правда не давала мне покоя. Она захватила меня здесь, среди столь многих, она не скрывала желания высказаться, защититься, стать подтвержденной. Я представил себе гротескную сцену, как я в следующий миг уже хлопаю в ладоши, требуя внимания, и злословлю из ненависти к заболтанному всеми недоразумению.
В подобном потешном настроении я заметил ее. Она одиноко стояла в лучащемся окне и следила за мной; не собственно глазами, серьезными и задумчивыми, а как раз ртом, иронично подражавшим моей выпиравшей наружу сердитости. Я сразу же почувствовал, как нетерпеливо напряжены черты моего лица, и заставил их успокоиться, после чего ее рот стал естественным и великодушным. Затем, после короткого сомнения, мы одновременно улыбнулись друг другу.
Она напоминала, если хотите, известный портрет юной и прекрасной Бенедикты фон Квален[188], сыгравшей определенную роль в жизни Баггесена. Невозможно было глядеть в темную тишину ее глаз и не догадаться о прозрачной темноте ее голоса. Впрочем, и то, как она заплела волосы, и шейный вырез светлого платья – все это гляделось таким копенгагенским, что я решился заговорить с ней по-датски.
