И он снова увлечется своей работой. Для него наступят прекрасные, почти юношеские вечера, например, осенние вечера, предшественники очень многих тихих ночей. В кабинете долгий свет. Он все склоняется над листами, часто откидывается назад, закрывает глаза над перечитанной строкой, и ее смысл растекается по его крови. Никогда еще античность не являлась для него столь несомненной. Ему почти хочется улыбнуться поколениям, оплакавшим ее как блудный и потерянный спектакль, где они охотно бы выступали. Сейчас, именно сейчас, он понимает динамическое значение того раннего единства мира, ставшего неким новым, одновременным вбиранием всей человеческой работы. И его нисколько не смущает: ту консеквентную, последовательную культуру с ее в известной степени комплектной страховкой воссоздать для многих нынешних взоров как нечто целостное и нечто в целостности минувшее. Хотя именно тогда небесная половина жизни действительно приладилась к полусфере здешнего бытия, как две полные полусферы сходятся в один целый золотой шар. Однако духи, заключенные в нем, сочли это полное, безостаточное осуществление всего лишь за уподобление; массивное и целиковое небесное тело сразу потеряло в весе и поднялось в пространство, а на его золотой округлости отразилась, задержавшись, печаль о том, что еще осталось неосвоенным.
Когда он об этом думает, одинокий в своей ночи, думает и осознает, он замечает на подоконнике тарелку с фруктами. Непроизвольно хватает яблоко и кладет перед собой на стол. Моя жизнь окружена, как этот плод, думает он. Вокруг всего готового расширяется то, что еще не сделано, и увеличивается, расширяясь.
И тогда поверх несделанного перед ним предстает, почти слишком быстро, маленькая, устремленная в бесконечность напряженная фигура[185], та самая, кого (по свидетельству Галена[186]) все имели в виду, когда говорили: поэтесса. Потому что как за подвигами Геракла вставала жажда обрушения и перестройки мира, так из запасов бытия к ее деятельному сердцу теснились, чтобы осуществиться, блаженство и отчаянье, потому что с ними вынуждены уживаться все времена.
Он вдруг понимает это решительное сердце, готовое исполнить всю любовь до конца. Его не удивляет, что это сердце не понято и не признано; что в ней, в высшей степени грядущей любящей, видели только избыток, а не новое мерило любви и сердечного страдания. Что легенда ее бытия истолкована по меркам правдоподобия того времени, что в конце концов ей приписана смерть тех, кого в одиночку Бог побуждал вылюбливать себя без остатка, не надеясь на ответ. Может быть, даже среди избранных подруг оказались такие, кто ее не постиг: что на высоте своего действия она жаловалась не на того, кто оставил ее объятия открытыми, а на того, уже невозможного, кто не дорос до ее любви.
Тут размышляющий встает и подходит к своему окну; высокая комната слишком тесна ему, он хотел бы видеть звезды, если возможно. Насчет самого себя он не обманывается. Знает, что движение к окну его выдает, потому что среди юных девушек по соседству есть одна, и она его касается. Он загорелся желанием (не ради себя, нет, но ради нее); ради нее в один из ночных часов, что сейчас на исходе, понять притязания любви. И он ничего ей не скажет. Разве не крайность – быть одиноким и бодрствовать, и ради нее думать, как права оказалась та любящая: если она знала, что соединение не может быть ничем иным, кроме как приростом одиночества; если своим бесконечным стремлением пробила навылет временную цель рода. Если в темноте объятий искала не успокоение, но тоскующую страсть. Если пренебрегала тем, что из двоих всегда один любящий, а другой любимый, и, ведя слабых любимых (тех, кого любят) на ложе, воспламеняла и возносила их до любящих, и они потом ее покидали. И при каждом высоком расставаньи ее сердце становилось самой природой. Поверх судьбы она пела прежним ледяным любимицам свою песнь невесты; превозносила им свадьбу; приукрашивала им близкого супруга, чтобы они собирались с силами для него, как для Бога; и еще: выстояли бы
Еще раз, Абелона, в последние годы я почувствовал тебя и заглянул в тебя, неожиданно, после того как я долгое время думал не о тебе.
