Так во время запоев хлебал он свой сон.
И был он ужасен, мерзок, гадок.
А она думала о последней ночи.
Вдруг Анной овладело безотчетное желание убрать все ужасное из мира – мира, который может быть так упоительно сладок.
Она подошла поближе.
Вонь от неочищенной сивухи и пота вцепилась в нее и проникла до самых кончиков пальцев. Пальцев, сжимавших топор.
И эта вонь судорогой свела ей руки, и они поднялись…
Одним ударом она расколола своему мужу череп.
Спокойно и уверенно, как убивают ядовитую гадину.
А после этого она вымылась, села на свое место у окна и тихо запела:
И все-таки она была святой!
Они когда-то жили, и оба давным-давно умерли. Я знаю, что на их забытых могилах стихийствует весна и, может быть, ни о чем не подозревающая ива склоняется над отвесными каменными плитами и в майском воздухе ощупывает робкими перстами имена, как если бы их еще можно разобрать. Но надпись выветрилась и обветшала, и добрая ива пасет безымянных, как чужая женщина двух заблудших детей.
Они лежат рядом друг с другом, потому что они и в жизни долго были вместе, потому что здесь, на этом свете, в каждом пребывал страх перед полным одиночеством и потому что хорошо, если в сырой холодной могиле соседствуют любящие. Как раз теперь, когда звучат пасхальные колокола и темные корни, как пробужденные солнцем младенцы, тянут свои бурые руки, тянут, проникают, может быть, в оба тихих сердца и стараются их придвинуть ближе друг к другу, чего никогда не могло произойти на земле; и в яркий день расцветает цветок.
Как же часто они вместе рвали цветы. Она всегда, улыбчиво поглядывая, медленно прохаживалась по белой тропинке на лужайке, поскольку была намного старше, и мужчины уже лет пять как называли ее барышней, поэтому она не могла бегать по волнистой лужайке вслед за бледным десятилетним мальчиком. Но иногда она кричала ему что-то вслед, приглашая посмеяться вместе с ней, или, бывало, если он торопливыми руками мешкал над множеством незабудок, она легко бежала по зеленой траве прямо к нему как настоящая золотая сказка. Тогда мальчик падал на колени, и маленькие синие цветы выпархивали, как исполненные желания, из его испуганных рук. И она, как взрослая-перевзрослая, громко над ним смеялась. А потом рассказывала бледному мальчику о великой сердитости и громе, об испугах и насмешках, и о бедных незабудках. Правда, недолго. Малыш подбегал к ней, кротко гладил ее по руке и дарил ей столько цветов, что летняя шляпа подруги по играм наполнялась до краев. О, это были прекрасные часы! Так приятно собирать цветы. При этом не нужно ничего рассказывать, и все само собой понимается с первого взгляда, и не нужно идти рядом и снова и снова повторять, и смеяться можно во все горло, и смех взмывает, как ракета, в дрожащее от света небо.
А бледному мальчику такое так редко позволялось. Детям, которые выросли в мрачных серых домах, трудно научиться смеяться. Они сидят на корточках в углах холодных высоких комнаток, где стулья такие серьезные и все нарисованные на портретах люди так праздничны, как если бы они всегда располагались в просторных золотых рамах. Темными глазами дети изумленно смотрят на взрослых, которые с непонятной озабоченностью проходят мимо них и никогда не приносят в глубокие комнаты улыбку, даже если на улице весна. И если изредка проникнет сюда нечто подобное солнечному лучу, а именно: если вдруг человек, отважно радующийся, явится из светлого мира в эту продрогшую тишину, то в этих одиноких детях сразу все всколыхнется навстречу новому и успокоится, и прижмется к его, мира, благодатной сути, как утреннее море к рассветному берегу. Так мальчик нашел рыжеволосую подругу по играм. Она представлялась чем-то вроде воплощенного ликования светлой женщины. Она пребывала в том возрасте, когда каждая женщина становится, как творящая чудо Мадонна, богатой, дарящей и освященной трепетом первой страсти. О, это пора мечтаний и грез: глаза приветственно сияют через все границы сверкающей чудесной страны, губы вдыхают любовь из всех дуновений, и в белых благословенных руках ощущение роз. И голос всегда звучит как из глубокого мая, и смех поет серебряно, как журчащий ручей, – там, где уединенней всего замедляется его течение. – Так происходило с тысячекратными предтечами каждой взрослой женщины. И когда влюбленная идет по деревенским переулкам, она уже не отступает, как раньше, на шаг от перепачканных с ног до головы карапузов, играющих в желобе; уже издалека она различает хаотичное старание ручек, слышит лепетание, и кладет, если никто не видит, цветок или яблоко к ножкам пугливого ребенка, и выцеловывает у него удивление из невидящих глаз, и убегает с горящими щеками и диким сердцем по одинокой тропе…
