Бледный мальчик любил ее, потому что она была доброй и такой красивой. Она снилась ему. И он был счастлив. Потом настал странный вечер. Западные облака затенили золотой фон позднего неба, как гигантские затемненные лики пророков. Узкие тропинки темной луговой страны обрели нечто вечное, и блуждающие тени склонились в безбрежную сумеречность. Вдалеке вспыхивали всполохи и угасали, как свечи в мертвецкой. Силуэты далекого города уставились, как надгробные камни, в близкую ночь, и два ряда кипарисов по обочинам дороги казались усталыми монахами в высоких капюшонах, несущими на черных плечах туманный гроб с мертвым днем. Это часы, когда все люди говорят робко и пугливо, когда дети в мрачных комнатках съеживаются, притаившись, и собака в трусливом страхе терзает ржавую цепь. И на эти часы внезапно обрушивается ночь, серая, однотонная и унылая. Барышня и мальчик возвращались обратной дорогой. Они шли рядом, как если бы шли с кладбища. Ребенок боялся, и ему очень хотелось прижаться к любимой спутнице. Но в ней чувствовалось нечто торопливое и чуждое. И вдруг она остановилась и долгим поцелуем приникла к цветам, которые несла, и при этом ее глаза стали такими вбирающе закрытыми, как это бывает, когда пьешь сладкий желанный напиток. Когда расходились, пугливый мальчик ей сказал:
– Ты не давай цветы никому чужому.
И тут она удивленно посмотрела на него, быстро наклонилась и обжигающе пылко прижала губы к его щеке. И была страшная боль от этого поцелуя. Не дыша, ребенок уставился на нее и еще долго после ее исчезновенья, тесней прижимаясь к домам, прокрадывался домой. В дреме бледный мальчик притрагивался к щеке – к ожогу от поцелуя. Пальцы были ледяными. После короткого душного сна он отходил от пылающего поцелуя. И им владело одно желание: окунуть горящее лицо в мягкую росистую траву. Просыпаясь, он, дрожа, полз к окну, которое легко и со звоном открывалось в ночь. Бледный мальчик стоял у окна, и ему хотелось улететь туда, в широкие уединенные луга.
Из детства в жизнь ведет тихий мост. Некоторые переходят на другую сторону, едва замечая его, и носят свое детское платье, смешно облепленное заплатами и нашитое в длину. Немногие дарят, проходя, все свое нищим, которые, согнувшись, всегда сидят на мосту, – и так приходят на чужбину, новые и бедные. Это те из них, кто потом откроет последние двери в святая святых вечной жизни.
Ожидание в бледном мальчике длилось долго. Он и сам не знал, чего он ждет. Лишь когда она появилась, он почувствовал, что ждал ее, чтобы отвести с ее лба растрепанные волосы и поцеловать высмотренные до крови глаза. Она положила тяжелую голову ему на колени, и ее губы звучали, как разбитая лира. И у него не возникло никаких вопросов. Он чувствовал себя постаревшим в ее муке. Он ничего не понял, но он знал, что чуждая жизнь, текущая мимо детских каморок, сорвала его двери с петель, как дикий бушующий поток.
Он многое пережил, и, когда об этом рассказывал, он поневоле становился поэтом. Собственно говоря, ему всегда не хватало давней подруги по играм – и в путешествиях, и в праздничные дни. У нее не было мужества идти впереди; она была слишком печальна для жизни. Она рано умерла. И она открыла ему двери. И он был ей благодарен за это. Иначе его не положили бы позднее в руки тех же самых корней ивы, рядом с ее покоем. Как он пожелал.
Это была прекрасная и плодоносная страна – с лесами, полями, реками и городами. Правил страной король от Бога, старец, седовласей и горделивей всех королей, о которых когда-либо слышали такое, чему можно доверять. У короля была единственная дочь – воплощенные юность, желанность и красота. Король породнился со всеми соседними тронами, но его дочь была еще почти ребенком и одинока, как безродная. Разумеется, не ее нежность и доброта, не привлекательная неотразимость еще не пробужденного тихого взора стали невинной причиной того, что дракон, чем взрослей и краше она становилась, подкрадывался все ближе и ближе и, в конце концов, обосновался в лесу, под самым прекрасным городом страны, как неописуемый ужас; потому что существует тайная связь между прекрасным и ужасным, и в определенном смысле они дополняют друга, как улыбающаяся жизнь и близкая повседневная смерть.
Это не значит, что дракон питал к юной даме вражду, как никто не может по чести и совести сказать, является ли смерть врагом самой жизни. Может быть, этот огромный огнедышащий зверь улегся бы, как собака, у ног прекрасной девушки и только из-за мерзопакостности собственного языка удержался бы, чтобы в зверином смиренье не лизнуть прелестную ручку. Но проверки, естественно, никто бы и не допустил, тем более что дракон был безжалостен и обрекал на смерть всех, кто случайно вступал в круг его силы, хватал и утаскивал всех, не щадя ни детей, ни отбившихся от стада овец.
