Поначалу король с возвышенным удовлетворением замечал, что эта беда и эта опасность превращают многих юнцов его страны в настоящих мужей. И правда, юные люди из всех городов, дворяне, послушники и кнехты отправлялись, как в чужую далекую страну, на бой с чудищем, чтобы испытать свое геройство и свой огненный, бездыханный час, где жизнь и смерть, надежда и страх, и все – как во сне. Но уже спустя несколько недель больше никому не приходило в голову вести счет этим смелым сыновьям и где-нибудь записывать их имена. Потому что в такие страшные дни народ привыкает даже к героям, и они уже не являются чем-то беспримерным. Интуиция, страх, сильное желание тысяч требуют и призывают их, и тогда они появляются как необходимость, как хлеб, что обусловлено крайними законами, не перестающими действовать даже во времена бедствий.
Но когда число тех, кто пожертвовал собой после безнадежного противоборства, снова возросло, когда почти в каждой семье той страны самый первый сын (и часто совсем еще подросток) пал, тогда король с полным правом стал опасаться, что полягут все старшие сыновья в каждом роду его страны и многие юные девушки останутся девственными вдовами на долгие годы бездетной женской жизни. И он запретил своим подданным сражаться с драконом. Но чужеземных купцов, в невыразимом ужасе бежавших из страны, известил, как извещают с давних времен все короли, когда оказываются в подобном положении: тому, кому удастся освободить бедную страну от великой смерти, достанется королевская дочь, будь он дворянин или последний сын палача.
И оказалось, что на чужбине тоже полно героев и что высокий приз не утратил своего воздействия. Но чужеземцы не оказались удачливей местных храбрецов: они приезжали только затем, чтобы погибнуть.
А тем временем в дочери короля произошла перемена: если до сей поры ее сердце, подавленное печалью и злым роком своей страны, слезно молило о прекращении бедствия, то теперь, когда она была обещана сильному незнакомцу, ее наивное чувство оказалось на стороне угнетателя, дракона, и это зашло так далеко, что она в прямодушии сна измыслила молитву-оберег и просила святых заступниц взять чудовище под свою защиту.
Как-то утром, когда она, сгорая от стыда, очнулась от такого сна, до нее дошел слух, ужаснувший и сбивший ее с толку. Рассказывали о некоем юноше, кто – Бог знает откуда – отправился на битву, и ему, конечно же, не удалось убить дракона, но, раненый и весь в крови, он вырвался из когтей врага и уполз в густой лес. Там его нашли – без сознания, холодного в своем холодном железном панцире – и отнесли в дом, где он и теперь лежит в бреду, и его кровь пылает под жгучими повязками.
Когда юная девушка услышала эту весть, она хотела сразу, в чем была – в рубашке из белого шелка – бежать по улицам, чтобы поскорей оказаться у ложа смертельно раненного храбреца. Но когда камеристки ее одели и она увидела свое прекрасное платье и свое печальное личико во многих зеркалах замка, решительность ее покинула, и она не отважилась на столь необычный поступок. Она даже не отправила вместо себя какую-нибудь не слишком болтливую служанку в дом, где лежал раненый чужак, чтобы принести ему успокоение, чистые простыни или нежную мазь.
Но все равно в ней не утихало беспокойство, и она почти заболела. С наступлением ночи она подолгу сидела у окна и пыталась угадать дом, где умирал чужак. А то, что он умирал, она нисколько не сомневалась. Только одна могла бы его спасти, но эта одна оказалась слишком труслива, чтобы его навестить. Мысль, что жизнь раненого героя у нее в руках, больше ее не оставляла. Эта мысль на третий день, после стольких мук и угрызений совести, наконец, вытолкнула ее в ночь, черную, жуткую, дождливую весеннюю ночь, и она блуждала в ней, как в темной комнате. Она не представляла, как узнает дом, не ведая, как он выглядит с улицы. Но она узнала его по широко распахнутому окну, по свету внутри комнаты, долгому странному свету, при каком невозможно читать или спать. И она медленно прошла мимо дома, беспомощная, бедная, поникшая от первой печали в своей жизни. Она шла и шла, не останавливаясь. Дождь стих; над пустыми разрывами облаков порознь стояли звезды, и где-то в саду соловьиха заводила свою трель и никак не могла ее завершить. Она принималась снова и снова, и ее голос вырастал из тишины, огромный и мощный, как голос великанской птицы, чье гнездо свито на вершинах девяти дубов.
Когда принцесса, наконец, подняла от своей долгой дороги глаза, полные слез, она увидела лес, а за ним – полоску утра. И перед этой полоской поднималось что-то черное и, похоже, приближалось. И она увидела всадника. Непроизвольно она вжалась в темный, влажный кустарник. Всадник проследовал мимо нее, и его лошадь была черным-черна от пота и содрогалась всем телом. И он сам, казалось, содрогался: все кольца его панциря тихо позвякивали. У него на голове не было шлема, его руки почти по плечи были обнажены, меч свисал тяжело и устало. Она видела его в профиль; его лицо было опалено, длинные пряди развевались на ветру.
